Lex_Divina (lex_divina) wrote,
Lex_Divina
lex_divina

эта свобода — для кого надо свобода

1. Ну а бояться себя российская власть заставить умела и умеет — как только денежки в стране заводятся, они тут же направляются на финансирование всяческих спецслужб, каковые будучи не слишком способны предотвратить теракты, очень хорошо рекомендуют себя на поприще разгона всяческих «несогласных» и прочих инакомыслящих.

2. Посмоттрите на владельцев РЕН-ТВ и не порите чепухи про его оппозиционность.
Его цель — создавать видимость свободы слова в тв-пространстве России.


3. как с момента осознания факта того, что путин реально не собирается идти на третий срок были резко раскуплены крупным капиталом (в т.ч. и государственным) практически все остававшиеся на тот момент относительно независимые средства массовой информации. тут объяснений несколько:
— власть решила в преддверии выборов окончательно де-факто закрыть тему свобы слова
— товарищи готовятся к серьезнейшей политической схватке в которой сми — оружие — а значитдалеко не все будет решатся в кремле, а кое-что будет зависеть и от избираетелей
— карманное сми нужно для вопля о том, что меня уничтожают (переделяют) — вспомните нтв.


4. 1. пОТОМУ ЧТО НАВДО ИЗОБРАЖАТЬ, ЧТО В СТРАНЕ СВОБОДА СЛОВА
2. ПОТОМУ ЧТО ЭХОМ ВЛАДЕЕТ ГАЗПРОМ, А РЕН-ТВ КОВАЛЬЧУК
Т.Е. СВОБОДУ СЛОВА В СТРАНЕ ИЗОБРАЖАЮТ СВОИ. НИЧЕГО ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ЗНАЧИМОГО ОНИ СКАЗАТЬ ЖУРНАЛЮГАМ НЕ ДАДУТ


5. Государство, защищая коррумпированных чиновников, вводит в сети цензуру

6. Так вот роль независимой прессы — это брать Путина и всем и каждому пояснять в чем дело.
После такого Путин не сможет объяснять повышение бензина чьими-то чужими происками.
Но Путин для того независимую прессу и уничтожил — чтобы вот так обманывать народ, который не только в России, но и во всем мире не привык слишком задумываться над подобными вещами — вместо него это делает пресса, а он пользуется уже готовыми данными и выводами.


7. При этом вовсе не обязательно, чтоб носителями ответственности были все, даже и половины не надо. Достаточно крупного, но меньшинства. Но ему нужны каналы влияния на большинство — отсюда важность свободы слова и свободной прессы.

8. дело в том, что в действительности как я показал — независимая пресса нужна ВСЕМ.


Ну и хватит пока. Знающие мою слегка щелочную натуру уже, наверное, догадались, к чему я привел эту выборку цитат очередного поборника свободы слова.
В ответ на его заявление о том, что разгадка успехов России при Путине кроется в росте цены на нефть с 17 до 147 долларов вежливо (даже не пользуясь издевательским юзерпиком) заметил, что 147 долларов за баррель нефть стоила хорошо если неделю, а вообще-то средняя экспортная цена для российской нефти за 2008 год составила менее 91 доллара за баррель. А чуть ниже приписал, что доходы от экспорта нефти служат не единственным источником оплаты импорта, что валюту можно просто брать в долг, и что этот самый российский госдолг в девяностые годы рос, а в нулевые — уменьшался.

Разумеется, после столь омерзительной, недопустимой в приличном обществе выходки мои комментарии из-под записи бесследно исчезли, а сам я в блоге оказался забанен. Ну что здесь можно сказать? Только вспомнить любимого Солженицына.

— Они — и не Германию больше всего боятся, а уступить общественному мнению у себя в стране. Для них и Земгор и военно-промышленные комитеты — всё крамола, везде революция! Уж заподозрить самодеятельный самоотверженный Земгор...

Держался-держался Воротынцев, но тут за живое задели. Нельзя не отодвинуться:

— Знаете, совсем уж так — бескорыстный — сказать нельзя.

Только это и произнёс, вот только это одно! — но сразу все насторожились! Замолкли так же дружно, как дружно говорили, — и на полковника! Приват-доцент поправил роговые очки, старшая дама надела черепаховые, оттого очень грозней, ещё и при толстых быстрых локотках. Все ждали объяснений.

Начал — так вытягивай. (Верочка смотрела с тревогой).

— У нас на фронте к Земгору... — (как бы это им поаккуратнее?) — ... отношение и такое и сякое. Делают немало, да... Хотя и странно, что, например, санитарное дело поручается любителям, не входящим в строенье частей. Делают немало, но и... штаты же велики, уж слишком. И все должности заняты почему-то не стариками, не инвалидами, а военнообязанными. Большей частью — молодыми интеллигентами... Дезертиры — у них санитарами... — Уже чувствовал слитное осуждение себе.

— Но ведь делают же — какое дело! — вырвалась старшая дама, первою изо всех. — Работают — для победы!

Ещё не возражали — ещё только напряжённо-неодобрительно замолчали, — а Воротынцев ощутил, что краснеет. Оказывается, вот что: совсем не просто среди них говорить. Послушаешь — так легко всем болтается, а начнёшь сам — почему, при ясности мысли, выглядишь смешным?

— И банный поезд — ещё не самое дальнее, а то — рытьё колодцев в пятнадцати верстах от передовой линии, или осушка болот, — могло бы и конца войны подождать... Удовлетворяют уже не действительные потребности армии, а придуманные. И раненых содержат неправильно. — Но под силой осуждающего давления: — Я сам как раз не считаю, что...

Солгал, скривил, отступил — да почему ж не получается? Моё мнение! именно я так думаю! Почему такая мямля, мысли не складываются, и краска на лице, позор! Какая-то тугая препятственная атмосфера. На генералов шёл — не боялся. Потому что там шёл — революционно. А здесь боязно: реакционно, самое уничтожительное.

Толкнулось — передать им рассказ Жербера, как подделывали знаки на снарядных ящиках, — но это никак! никак невозможно было бы тут объявить: и не поверят, и обрушатся!

Минервин поднял вещий палец:

— Но вы упускаете моральный фактор! В прошлом году, во время «великого отхода», во время народного отчаяния, — общественные силы загорелись священным огнём — и вдохнули его в ряды поколебленной армии.

За армию Воротынцев обиделся. И — резче:

— Ничего они в нас не вдохнули. И предпочтительней — не вдохновлять, а...

Пятьдесят лет вы жаждали идти в народ, вот и идите в народ. Народ — это пехота.

Но — не выговорилось. А:

— Хоть хаоса бы в работе не создавать. Нельзя же вести военное снабжение по трём системам сразу.

Не так, не так! — взволновались. Полковник не понимает и ловится на удочку правительственной агитации. Дело в том, что тупое правительство ведёт против Земгорсоюза травлю, обвиняет в пропаганде среди войск, даже в шпионаже, а потому велено нижним чинам не общаться с деятелями Земгора. И назначаются соглядатаи — в чайные Земгора, в питательные пункты, парикмахерские...

Эти чайные — как раз и первые разносчики всяких сплетен и революционных подзуживаний. Но уж — не возражал.

...Фу, тьфу, мерзкое шпионское само правительство! Вон, Андрей Иваныч сейчас вернётся, скажет: они и в холерные отряды не утверждали санитарных врачей — в Девятьсот Пятом арестовывали «холерный персонал», подозревая, что из-за них громят усадьбы. Не так им страшна эпидемия, как революция!

И Воротынцев — не возражал дальше. Да и что он там помнил о Пятом годе? — он в него не вникал. Отступил, смолк. Не потому, что не прав, а — реакционно... Да, приходят такие бумаги в дивизии: офицерам — следить за земгоровцами, ибо они ведут подрывную пропаганду и готовят революцию. Так — и ведут! И отчего ж бы им не вести? Устроились, привыкли, почувствовали себя в безопасности — и отчего ж им не накинуться на солдатские мозги? А правительству — почему ж запрещено отстаивать свою армию? Неприкосновенность личности — хорошо, но как с неприкосновенностью отечества? И что-нибудь подобное было и в тех холерных отрядах: как же в кипении революции самоуверенным полуобразованным фельдшерам — не поддать огоньку?

А вот сказать — неловко. Презирал себя. Хотелось уйти поскорее, что ли.

А общество — такое малое, но такое динамичное, разочарованно убедясь в сомнительности и этого полковника, — да и чего хотеть от законопослушной монархической императорской армии? — перекатило через него гремливым своим потоком:

— Вместо побед — издевательским «даром» суют нам «право» врезать императорский штандарт в национальные флаги!

— Единение царя с народом! — чувства юмора никакого!


— А краснорожую полицию, небось, на войну не посылают.

— В низах растёт раздражение. Народ им этого не простит!

Даже странно: так мало их, но так быстро успевали друг другу отзываться. Подумал о Верочке: а ведь она — часто с ними, вот она, кажется, это всё разделяет. Да это — нечто, похожее на болезнь: она передаётся от соприкосновения и никак нельзя устоять. Заливает, поддаёшься.

— Даже гимназисты отламывают гербы с кокард!

— Мы перевалили какую-то роковую грань и решительно идём к развязке!

— Правильно пишет горьковский журнал: пора перестать бояться того, что на полицейском языке называется «беспорядок»!

— Да власти очень быстро трусят! Это только кажется, что они — неприступно-крепкие. Эту трусость мы уже видели в Пятом году!

— Да в конце концов, чем хуже, тем лучше! И катастрофа тоже нас куда-то приведёт! Всё лучше, чем так позорно гнить!

— Смирение — позор! Если Россия не перегноилась в крепостничестве, то события — будут!

— Что-то должно произойти! Так дальше продолжаться не может!

И выдвинулся Минервин, вознёс напоминающий грозный палец для стряхивания:

— Кто столкнётся с народом — тот падёт в бездну!!!

И вся его ораторская уверенность, белейший воротничок, точная увязка галстука и постоянное пребывание в Государственной Думе не только не мешали, но определённо окрыляли считать себя клином, пиком, вершиною того народа, от столкновения с которым и упадёт правительство в бездну.

Но если народ и есть пехота, то фронтовой полковник Воротынцев, пропустивший через свой полк несколько составов, и при настоятельной свободной манере расспрашивать даже между двумя перебежками, — узнал, запомнил, ёмко уместил в себе шестьсот — восемьсот — или тысячу лиц, характеров, жизненных историй. А Минервин? — скольких пехотинцев знал? Они всё время талдыкают о вине правительства — но как легко они сами, языками, толкают солдат в смерть. Как же это им всё легко видится из петербургской квартиры!

И почувствовал Воротынцев толчок освобождения из своего непереносимо-стеснённого, даже околдованного состояния. Потянуло его — оскорбить их на их территории! Голос его перестал быть извинчивым, возвратилась к нему свобода. Дерзко, громко, ко всем зараз:

— Вот вы господа, повторяете и повторяете, что Россией правят тупые из тупых, министры сплошь дураки, и как бы вам хотелось лучших. А будем откровенны: общество совсем и не хочет хороших министров в России! Появись завтра хорошие — оно ещё больше возненавидит их, чем плохих!

И вот уж теперь не теснился, не ужимался, а если покраснел, то от задора.

Маленькая сумятица, но оправились тотчас:

— Хо-ро-шие? Да когда же в России были хорошие министры, назовите!

Ах, вас не берёт, неймёт? И в реванш за унижение, и следя, чтоб не угнуться ни на кивок, а проломиться по самой прямой, через общественное мнение и свист:

— Да уж не буду перечислять хороших, но был великий! Был — великий русский государственный человек, и кто из общества это заметил и признал? Его бранили, поносили хуже, чем Горемыкина или Штюрмера. И так он и ушёл — неузнанный, непризнанный и даже проклятый.

Онедоумели дамы и господа, но ещё последняя надежда была, что не махровый этот полковник, а просто задурманенный: кого он имел в виду? Неужели...? Конечно же, не...?

— Столыпин, да! — взмахом руки дорубил Воротынцев и их надежды и свою общественную репутацию. Да вызывающе, да со звонкостью: — Пришёл человек цельный! неуклончивый! уверенный в своей правоте! И уверенный, что в России ещё достаточно здравомыслящих, прислушаться! А главное — умеющий не болтать, а делать, растрясти застой. Если замысел — то в дело! Если силы приложил — то сдвинул! Видел — будущее, нёс — новое. И что ж, узнали вы его тогда? Именно его смелость, верность России, именно его разум — больше всего и возмутили общество! И приклеили ему «столыпинский галстук», ничего другого кроме петли в его деятельности не увидели.

А что ж, галстук — это разве не метко? Галстук — это разве не символ?.. Поправляя свой собственный, Милий Измайлович готов был к разгромной тираде. Или к иронии. Или — пренебречь?..

Что ж тут отвечать? Как взрывом была выхвачена непереходимая яма. И если такие полковники слывут за бунтарей — то каково ж остальное офицерство, не бунтующее? И если Столыпина принять за выражение России — то эта страна, и так уж без прошлого, имеет ли будущее? И достойна ли выволакивания?.. Бедное, бедное наше общество! Несчастны передовые люди в этой дикой стране!!..
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments