Lex_Divina (lex_divina) wrote,
Lex_Divina
lex_divina

О социалистической законности (часть II)

Наш УПК является осколком современного буржуазного состязательного процесса. Исторически последний создавался буржуазией как средство борьбы против классового произвола абсолютистских судов в период борьбы буржуазии с абсолютизмом. Отсюда ряд формально-правовых гарантий. Отсюда начало непосредственности, гласности и устности, характеризующие буржуазный процесс.

Тезисы о реформе УПК 1923 г.
Постановление коллегии НКЮ РСФСР
(из протокола заседания от 9 июня 1927 г.).
ЕСЮ., 1927. № 47. Ст. 1472.


Итак, в прошлый раз мы остановились на занимательных социологических данных:
При подобном бэкграунде едва ли удивительна убеждённость почти половины опрошенных Фондом общественного мнения россиян в том, что суды должен быть зависимы от руководства страны.
Результаты в самом деле удивительные, и вот почему.

Дело в том, что наша страна не всегда обмазывалась упоительными идеями об особом русском пути и о загадочной русской душе, которую умом не понять. Независимые суды появились здесь ещё в позапрошлом веке — в результате реформ Александра II. Причём речь идёт о той редкой ситуации, когда декларации были реально воплощены в жизнь.

Вспомните громкие политические дела последних лет. Преследование Pussy Riot, иск Усманова к Навальному и т.п. Не вдаваясь глубоко в юридическую составляющую (она заслуживает самостоятельных постов), отмечу, однако, что все эти процессы были удивительно предсказуемыми; их исход оказался очевиден задолго до вынесения решения.



А теперь предлагаю вспомнить громкое политическое дело 1878 года.

Вот его краткая фабула:
В июле 1877 года петербургский градоначальник Ф. Ф. Трепов отдал приказ о порке политического заключенного народника А. С. Боголюбова за то, что тот не снял перед ним шапку. Приказ Ф. Ф. Трепова о сечении розгами был нарушением закона о запрете телесных наказаний от 17 апреля 1863 года и вызвал широкое возмущение в российском обществе.
5 февраля 1878 года Засулич пришла на приём к Трепову и выстрелила в него из револьвера, тяжело ранив. Была немедленно арестована, но на суде снискала симпатии присяжных заседателей.


Обратим внимание на причины возникновения общественного сочувствия к Засулич: мотивом к совершению ею теракта послужило откровенное пренебрежение Треповым законом о запрете телесных наказаний для уголовных преступников (а здесь-то речь шла не о презренном грабителе, а о благородном революционере!).



Никаких телесных наказаний не знал и УК РСФСР 1926 года, благополучно переживший самого дедушку Сталина и сменённый лишь в 1960.

УК РСФСР 1926 г.

20. Мерами социальной защиты судебно — исправительного характера являются:
а) объявление врагом трудящихся с лишением гражданства Союза С.С.Р. и обязательным изгнанием из его пределов;
б) лишение свободы со строгой изоляцией;
в) лишение свободы без строгой изоляции;
г) принудительные работы без лишения свободы;
д) поражение политических и отдельных гражданских прав;
е) удаление из пределов Союза С.С.Р. на срок;
ж) удаление из пределов Р.С.Ф.С.Р. или отдельной местности с обязательным поселением в иных местностях или без этого, или с запрещением проживания в отдельных местностях или без этого;
з) увольнение от должности с запрещением занятия той или другой должности или без этого;
и) запрещение занятия той или иной деятельностью или промыслом;
к) общественное порицание;
л) конфискация имущества, полная или частичная;
м) денежный штраф;
н) предостережение;
о) возложение обязанности загладить причиненный вред.
21. Для борьбы с наиболее тяжкими видами преступлений, угрожающими основам Советской власти и Советского строя, впредь до отмены Центральным Исполнительным Комитетом Союза С.С.Р., в случаях, специально статьями настоящего Кодекса указанных, в качестве исключительной меры охраны государства трудящихся применяется расстрел.

Обращает на себя внимание умиротворяющая лексика — вместо прежнего лязгающе-обдирающего «наказания» использован куда более приглаженный термин «мера социальной защиты». А смертная казнь, от одного названия которой веет влажным холодом расстрельного подвала, превратилась, соответственно, в высшую меру социальной защиты. Сугубо временную, впредь до полной её отмены ЦИК СССР, разумеется! Советское бесклассовое общество ни на кого не нападает, а только защищается от тех, кто особо злостно посягает на его покой и безопасность.
Пройдёт меньше десяти лет — и эти розовые утопии двадцатых годов отшвырнут чекистским сапогом, словно тельце котёнка, попавшего под ревущий локомотив исторического процесса.

Выступая на объединенном пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б) 7 января 1933 г., Сталин подвел итоги первой пятилетки:
Некоторые товарищи поняли тезис об уничтожении классов, создании бесклассового общества и отмирании государства, как оправдание лени и благодушия, оправдание контрреволюционной теории потухания классовой борьбы и ослабления государственной власти. Нечего и говорить, что такие люди не могут иметь ничего общего с нашей партией. Это —перерожденцы, либо двурушники, которых надо гнать вон из партии. Уничтожение классов достигается не путём потухания классовой борьбы, а путём её усиления. Отмирание государства придёт не через ослабление государственной власти, а через её максимальное усиление, необходимое для того, чтобы добить остатки умирающих классов и организовать оборону против капиталистического окружения, которое далеко еще не уничтожено и не скоро еще будет уничтожено.

От социальной защиты плавно переходим к добиванию остатков умирающих классов и уничтожению капиталистического окружения (в скобках отметим, что во внешней политике всё развивалось тем же курсом, хотя и с отставанием в несколько лет). К слову, про движение к отмиранию государства через максимальное усиление государственной власти — это товарищ Сталин остроумно придумал.
Однако прежнюю вегетарианскую риторику менять не стали ни по форме, ни по сути — телесных наказаний в законодательстве Советской России не было предусмотрено ни для осуждённых, ни тем более для подозреваемых.

УПК РСФСР 1923 г. (также действовавший до 1960):

Ст. 136.
Следователь не имеет права домогаться показания или сознания обвиняемого путем насилия, угроз и других подобных мер.

Но это — законы. Обратимся теперь к другому документу.
10.01.1939
26/ш
Шифром ЦК ВКП(б)
СЕКРЕТАРЯМ ОБКОМОВ, КРАЙКОМОВ, ЦК НАЦКОМПАРТИИ, НАРКОМАМ ВНУТРЕННИХ ДЕЛ, НАЧАЛЬНИКАМ УНКВД


ЦК ВКП стало известно, что секретари обкомов — крайкомов, проверяя работников УНКВД, ставят им в вину применение физического воздействия к арестованным как нечто преступное. ЦК ВКП разъясняет, что применение физического воздействия в практике НКВД было допущено с 1937 года с разрешения ЦК ВКП. При этом было указано, что физическое воздействие допускается как исключение, и притом в отношении лишь таких явных врагов народа, которые, используя гуманный метод допроса, нагло отказываются выдать заговорщиков, месяцами не дают показаний, стараются затормозить разоблачение оставшихся на воле заговорщиков, — следовательно, продолжают борьбу с Советской властью также и в тюрьме. Опыт показал, что такая установка дала свои результаты, намного ускорив дело разоблачения врагов народа. Правда, впоследствии на практике метод физического воздействия был загажен мерзавцами Заковским, Литвиным, Успенским и другими, ибо они превратили его из исключения в правило и стали применять его к случайно арестованным честным людям, за что они понесли должную кару. Но этим нисколько не опорочивается сам метод, поскольку он правильно применяется на практике. Известно, что все буржуазные разведки применяют физическое воздействие в отношении представителей социалистического пролетариата, и притом применяют его в самых безобразных формах. Спрашивается, почему социалистическая разведка должна быть более гуманной в отношении *заядлых* агентов буржуазии, *заклятых* врагов рабочего класса и колхозников. ЦК ВКП считает, что метод физического воздействия должен обязательно применяться и впредь, в виде исключения, в отношении явных и неразоружающихся врагов народа, как совершенно правильный и целесообразный метод. ЦК ВКП требует от секретарей обкомов, крайкомов, ЦК нацкомпартии, чтобы они при проверке работников НКВД руководствовались настоящим разъяснением.

Секретарь ЦК ВКП(б) И. СТАЛИН
АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 6. Л. 145–146. Подлинник. Машинопись.

Содержание не нуждается в комментариях, поэтому перейдём сразу к форме. Что это такое — шифротелеграмма? Почему действие положений УПК приостанавливается какими-то там телеграммами? Почему телеграмма шифрована, т.е засекречена? Какое отношение секретарь ЦК политической партии имеет к уголовно-процессуальному законодательству?
Разумеется, столь наивные вопросы могут возникнуть разве что у иностранца, свалившегося к нам из какой-нибудь Исландии. Ни одному советскому человеку не требовалось объяснять, с какой это радости телеграммой одного из многих сотен депутатов Верховного Совета СССР санкционируется дальнейшее применение следователями пыток, прямо запрещённых действующим законодательством.



Подданные же Российской империи в 1878 году советской закалки не имели, поэтому совершенно искренне возмущались тем, что какой-то там столичный градоначальник грубо нарушил законодательный запрет телесных наказаний, приказав высечь розгами студента, боровшегося за свержение государственной власти в стране. Казалось бы, какое значение имеет общественное мнение при неограниченной монархии? Так ведь в ходе реформ Александра II был учрежден и суд присяжных, который и рассматривал в том числе дела о терроре. Так что широкая общественная поддержка Засулич заиграла новыми красками — замаячила реальная перспектива оправдательного приговора.

Как поступил абсолютный монарх Александр II? Разумеется, он в лучших традициях Петра Великого лично обезглавил сперва Боголюбова, затем Трепова, затем Засулич принялся оказывать жэсточайшэе давление на суд.

В середине марта в связи с вступлением А. Ф. Кони в должность председателя Петербургского окружного суда не без специальных намерений было организовано представление его императору, хотя до этого данная должность не входила в номенклатуру тех, при назначении на которые следовало представление царю.

Кони вынашивал идею высказать свои сомнения по поводу возможного исхода дела Засулич, но аудиенция была настолько короткой, что он успел ответить лишь на один вопрос: «Где работал до этого?» Остальные представлявшиеся не были удостоены и этой чести. Министр же юстиции Пален рассчитывал, что рукопожатие императора усмирит либерального судью и что дело Засулич он «проведет успешно», т. е. Засулич будет осуждена.

Беседа вышла довольно оригинальной. Кони описал ее так:

"- Можете ли вы, Анатолий Федорович, ручаться за обвинительный приговор над Засулич?
— Нет, не могу! — ответил я.
— Как так? — точно ужаленный, завопил Пален, — вы не можете ручаться?! Вы не уверены?
— Если бы я был сам судьею по существу, то и тогда, не выслушав следствия, не зная всех обстоятельств дела, я не решился бы вперед высказывать свое мнение, которое притом в коллегии не одно решает вопрос. Здесь же судят присяжные, приговор которых основывается на многих неуловимых заранее соображениях. Как же я могу ручаться за их приговор? Состязательный процесс представляет много особенностей, и при нем дело не поддается предрешению... Я предполагаю, однако, что здравый смысл присяжных подскажет им решение справедливое и чуждое увлечений. Факт очевиден, и едва ли присяжные решатся отрицать его. Но ручаться за признание виновности я не могу!...
— Не можете? Не можете? — волновался Пален. — Ну, так я доложу государю, что председатель не может ручаться за обвинительный приговор, я должен это доложить государю! — повторил он с неопределенною и бесцельною угрозою.
— Я даже просил бы вас об этом, граф, — так как мне самому крайне нежелательно, чтобы государь возлагал на меня надежды и обязательства, к осуществлению которых у меня как у судьи нет никаких средств. Я считаю возможным обвинительный приговор, но надо быть готовым и к оправданию, и вы меня весьма обяжете, если скажете государю об этом, как я и сам бы сказал ему, если бы он стал меня спрашивать по делу Засулич.
— Да-с! — горячился Пален. — И я предложу государю передать дело в Особое присутствие, предложу изъять его от присяжных! Вот ваши любезные присяжные! Вам это, конечно, будет очень неприятно, вы их ставите так! — И он показал рукою, как я ставлю присяжных...
— Но вы сами виноваты! Вы — судья, вы — беспристрастие, вы — не можете ручаться... Ну! что делать! Нечего делать! Да! Вот... ну что ж!..
— Граф, — сказал я, прерывая его речь, обратившуюся уже в поток бессмысленных междометий, — я люблю суд присяжных и дорожу им; всякое выражение недоверия к нему, особливо идущее от государя, мне действительно очень больно; но если от них требуется непременно обвинительный приговор и одна возможность оправдания заставляет вас — министра юстиции — уже выходить из себя, то я предпочел бы, чтобы дело было у них взято; оно, очевидно, представляет для этого суда больше опасности, чем чести. Да и вообще, раз по этому делу не будет допущен свободный выбор судейской совести, то к чему и суд! Лучше изъять все дела от присяжных и передать их полиции. Она всегда будет в состоянии вперед поручиться за свое решение... Но позвольте вам только напомнить две вещи: прокурор палаты уверяет, что в деле нет и признаков политического преступления; как же оно будет судиться Особым присутствием, созданным для политических преступлерий? Даже если издать закон об изменении подсудности Особого присутствия, то и тут он не может иметь обратной силы для Засулич. Да и, кроме того, ведь она уже предана суду судебною палатою. Как же изменять подсудность дела, после того как она определена узаконенным местом? Теперь уже поздно! Если серьезно говорить о передаче, то надо было бы думать об этом, еще когда следствие не было закончено...

Пален продолжал нервничать.

— О, проклятые порядки! — воскликнул Пален, хватая себя за голову, — как мне все это надоело, как надоело! Ну что же делать? — спрашивал он затем озабоченно.
— Да ничего, думаю я, не делать; оставить дело идти законным порядком и положиться на здравый смысл присяжных; он им подскажет справедливый приговор...
— Лопухин уверяет, что обвинят, наверное... — говорил Пален в унылом раздумье.
— Я не беру на себя это утверждать, но думаю, что скорее обвинят, чем оправдают, хотя снова повторяю — оправдание возможно.
— Зачем вы мне прежде этого не сказали?" — укоризненно говорил Пален.
— Вы меня не спрашивали, и разве уместно было мне, председателю суда, приходить говорить с вами об исходе дела, которое мне предстоит вести. Все, за что я могу ручаться, это за соблюдение по этому делу полного беспристрастия и всех гарантий правильного правосудия...
— Да! правосудие, беспристрастие! — иронически говорил Пален. — Беспристрастие... но ведь по этому проклятому делу правительство вправе ждать от суда и от вас особых услуг....
— Граф, — сказал я, — позвольте вам напомнить слова: «Ваше Величество, суд постановляет приговоры, а не оказывает услуг».

В.И. Смолярчук. Анатолий Федорович Кони.


Дело ОАО «АстраханьПассажирТранс» и налоговой инспекции г. Астрахани стало заметным и приобрело необычный отпечаток из-за досадного прокола в работе ВАСа. Вероятно, кто-то из сотрудников допустил досадную ошибку: рассылая в СМИ информацию о делах, назначенных на рассмотрение Президиумом, не заметил, что случайно прикрепился файл с «проектом» решения по делу «АстраханьПассажирТранса», которое еще предстояло рассмотреть. Это решение было опубликовано также на сайте Высшего арбитражного суда РФ. Об этом инциденте Право.Ru сообщало ранее.

При том, что дело было назначено на 20 октября, за шесть дней до этого стало, по сути, известно, каким будет решение Президиума ВАСа. И это невероятный прецедент со знаком «минус». Высшая судебная инстанция заранее готовит решения, не выслушав стороны и не принимая во внимание их доводы! Коллегиальное рассмотрение дела суд предварил открытым публичным заявлением!
«Проект» постановления Президиума был фактически законченным документом. В нем было указано решение — отказать истцу, приведено обоснование, приготовлены графы для подписей судей.

Пресс-служба ВАСа назвала случившееся технической ошибкой. Но даже если и допустить, что это так, главный вопрос все равно остается: почему решение было заранее подготовлено? До того, как прошло заседание? Ведь в результате технической ошибки документ был разослан. Но подготовлен он все равно был до заседания. Это не могло произойти из-за сбоя в работе техники.
Поэтому все с интересом ждали, какое же решение вынесет Президиум в день реального заседания с участием сторон — такое же, как в «проекте», или другое? ВАС не изменил себе — решение было таким же, как в так называемом «проекте» Постановления.



Менее чем через полвека после выстрела Засулич последователи студента Боголюбова повалят-таки насквозь сгнивший царский трон, и учредят своё новое, народное, демократическое правосудие.
1 декабря 1934 года в петербургского градоначальника (сиречь первого секретаря Лениградского обкома ВКП(б) С.М. Кирова) снова будут стрелять! Ответ окажется немедленным и решительным:

Постановление ЦИК и СНК СССР
«О внесении изменений в действующие уголовно-процессуальные кодексы союзных республик»:


Внести следующие изменения в действующие уголовно-процессуальные кодексы союзных республик по расследованию и рассмотрению дел о террористических организациях и террористических актах против работников советской власти:

Следствие по этим делам заканчивать в срок не более десяти дней;
Обвинительное заключение вручать обвиняемым за одни сутки до рассмотрения дела в суде;
Дела слушать без участия сторон;
Кассационного обжалования приговоров, как и подачи ходатайств о помиловании, не допускать;
Приговор к высшей мере наказания приводить в исполнение немедленно по вынесении приговора.


Председатель Центрального Исполнительного Комитета Союза ССР М. Калинин.
Секретарь Центрального Исполнительного Комитета Союза ССР А. Енукидзе.
Москва, Кремль.
1 декабря 1934 года

Обращает на себя внимание оперативность реакции: Кирова убивают вечером 1 декабря — и в тот же день ЦИК разражается громовым постановлением.
Обвиняемых в подготовке убийства Кирова принялись расстреливать подвергать высшей мере социальной защиты десятками. Очень кстати в нём сознались и Каменев с Зиновьевым, возглавившие оппозционную Сталину группу в ВКП(б) в 1925 году. Да и сам неуклонно набиравший популярность Киров рисковал уже в ближайшем будущем затмить собой маленького невзрачного грузина. Так что свои пули в затылок все трое получили очень вовремя.

Вернёмся, однако, в позапрошлый век. Александр II, в отличие от Сталина, был плохим, негодным, слабым правителем, поэтому ему не пришло в голову расстрелять Засулич вместе с половиной её родни. Требовалось как-то убедить в виновности злодейки присяжных заседателей, которым к тому же в соответствии с тогдашними замашками гнилого либерализма нельзя было даже чем-то угрожать!
Любой завсегдатай ЖЖ прекрасно знает, как трудно заставить поменять своё мнение человека, не ощущающего тонизирующей прохлады револьверного дула, приставленного к его затылку. Здесь же следовало повлиять сразу на большую часть коллегии присяжных — задача весьма нетривиальная, предъявлявшая особые требования к квалификации исполнителя. И назначаемые прокурором палаты Лопухиным кандидаты один за другим отказывались, причём отговорки озвучивали совершенно феерические (у Смолярчука можно почитать подробнее): один переживал за репутацию своего брата-политического эмигранта; другой в качестве условия участия в процессе требовал санкции на публичную критику незаконных действий Трепова, т.е. жертвы покушения; третий вообще лопотал что-то о возможном общественном осуждении, но после долгих уговоров согласился.
Звериный оскал царского режыма во всей красе.



Вопрос о выборе защитника решился проще и без всяких осложнений. Вначале В. Засулич не хотела приглашать защитника и собиралась защищать себя сама. Но при получении 23 марта обвинительного акта она сделала официальное заявление, что избирает своим защитником присяжного поверенного Александрова.

Пока Министерство юстиции решало вопрос о назначении обвинителя, в кругах адвокатов в отличие от прокуроров не было человека, который не мечтал бы взять на себя защиту Засулич. Стремился к этому и бывший прокурор судебной палаты Петр Акимович Александров (1836-1893). До этого он уже успешно выступал на процессе по «делу 193-х». Своим коллегам Александров говорил: «Передайте мне защиту Веры Засулич, я сделаю все возможное и невозможное для ее оправдания, я почти уверен в успехе».

Фабула дела была для него совершенно ясна. Опыт прокурорской и адвокатской деятельности подсказывали ему, что решающая роль в исходе процесса, конечно, будет принадлежать присяжным. Он отчетливо представлял, как поведет себя на процессе прокурор Кессель. Знал он хорошо и председательствующего А. Ф. Кони и был твердо убежден, что он проведет процесс в точном соответствии с законом, и потому ему, Александрову, как защитнику принадлежит почти что решающая роль. Но именно... «почти». Одной защитительной речи мало, надо сделать все, чтобы быть уверенным в объективности присяжных заседателей. И у Александрова созревает мысль об использовании своего права на отвод присяжных. Он начинает действовать. Ежедневно посещает все судебные заседания в окружном суде, где с участием присяжных разбирались уголовные дела, и, сидя среди публики, тщательно изучает их поведение. Он обращает внимание па то, кто из них непреклонен и жесток, кто мягок и податлив, кто честен. Собранными таким образом данными он потом умело воспользовался 31 марта.

В.И. Смолярчук. Анатолий Федорович Кони.

Не следует удивляться тому, что Засулич избрала своим защитником бывшего прокурора Александрова. Дело в том, что сама адвокатура (в форме института присяжных поверенных) была учреждена именно в ходе реформ Александра II. До этого никакой состязательностью в судах и не пахло, возражал доводам обвинения разве что сам подсудимый. Откуда же могли набираться кадры новорождённой русской адвокатуры, как не из бывших прокуроров?


Пален сказал мне: «Ну, Анатолий Федорович, теперь все зависит от вас, от вашего умения и красноречия».
— Граф, — ответил я, — умение председателя состоит в беспристрастном соблюдении закона, а красноречивым он быть не должен, ибо существенные признаки резюме — беспристрастие и спокойствие... Мои обязанности и задачи так ясно определены в уставах, что теперь уже можно сказать, что я буду делать в заседании...
— Да, я знаю — беспристрастие! Беспристрастие! Так говорят все ваши «статисты» (так называл он людей, любивших ссылаться на статьи судебных уставов), но есть дела, где нужно смотреть так, знаете, политически; это проклятое дело надо спустить скорее и сделать на всю эту проклятую историю так (он очертил рукою в воздухе крест), и я говорю, что если Анатолий Федорович захочет, то он так им (т. е. присяжным) скажет, что они сделают все, что он пожелает! Ведь, так, а?
— Граф, влиять на присяжных должны стороны, это их законная роль; председатель же, который будет гнуть весь процесс к исключительному обвинению, сразу потеряет всякий авторитет у присяжных, особенно у развитых, петербургских, и, я могу вас уверить по бывшим примерам, окажет медвежью услугу обвинению.
— Да, но, повторяю, от вас, именно от вас правительство ждет в этом деле услуги и содействия обвинению. Я прошу вас оставить меня в уверенности, что мы можем на вас опереться... Что такое стороны? Стороны — вздор! Тут все зависит от вас...
— Но позвольте, граф, ведь вы высказываете совершенно невозможный взгляд на роль председателя, и могу вас уверить, что я не так понимал эту роль, когда шел в председатели, не так понимаю ее и теперь. Председатель — судья, а не сторона, и, ведя уголовный процесс, он держит в руках чашу со святыми дарами. Он не смеет наклонять ее ни в ту, ни в другую сторону — иначе дары будут пролиты... Да и если требовать от председателя не юридической, а политической деятельности, то где предел таких требований, где определение рода услуг, которые может пожелать оказать иной, не в меру услужливый председатель? Нет, граф! Я вас прошу не становиться на эту точку зрения и не ждать от меня ничего, кроме точного исполнения моих обязанностей... Вы знаете, что суд отказал в вызове свидетелей, могущих разъяснить факты, внушившие Засулич мысль о выстреле в Трепова. Но на днях истекает неделя с объявления ей об этом, и она может обратиться и, вероятно, обратится с требованием об их вызове на ее счет. Оно будет для суда обязательно. Мы не имеем права отказать ей в этом. Но свидетели такого рода, несомненно, коснутся факта сечения Боголюбова, рассказы о котором так возбудили Засулич. Этим будет дан защитнику очень благодарный и опасный в умелых руках материал. Вы знаете Александрова больше, чем я, и не станете отрицать за ним ни таланта, ни ловкости. Несомненно, что он напряжет все свои силы в этом деле, сознавая, что оно есть пробный камень для адвокатской репутации... Против такого защитника и по такому вообще благодарному для защиты делу необходим по меньшей мере равносильный обвинитель — холодный, спокойный, уверенный в себе и привыкший представлять суду более широкие горизонты, чем простое изложение улик.

Видя, что граф после возбуждения впадает в сонливое состояние, А. Ф. Кони прервал беседу, прося не ожидать от него каких-либо исключительных действий.

— И вы думаете, что может быть оправдательный приговор? — спросил Пален, зевая.
— Да, может быть и при неравенстве сторон более чем возможен...
— Нет, что обвинитель! — задумчиво сказал Пален. — А вот о чем я вас очень попрошу... Знаете что? Дайте мне кассационный повод на случай оправдания, а? — и он хитро подмигнул Кони, на что тот ответил: «...ошибки возможны и, вероятно, будут, но делать их сознательно я не стану, считая это совершенно несогласным с достоинством судьи...»

В.И. Смолярчук. Анатолий Федорович Кони.


Судебный процесс развивался именно в том, направлении, которого опасался министр юстиции. Выступление защитника Александрова оказалось куда более ярким и убедительным, нежели довольно казённая речь прокурора Кесселя. Приводить её доводы здесь я полагаю излишним — запись и без того перегружена цитатами, а её темой всё-таки является независимость суда, а не адвокатское красноречие.
Ограничимся коротким описанием произведённого эффекта:

Александров ничего не опровергал, ничего не оспаривал, он просто объяснял, как и почему у подсудимой могла возникнуть мысль о мести. В зале раздалась буря аплодисментов, громкие крики: «Браво!» Плачет подсудимая Вера Засулич, слышится плач и в зале.
Председатель А. Ф. Кони прерывает защитника и обращается к публике: «Поведение публики должно выражаться в уважении к суду. Суд не театр, одобрение или неодобрение здесь воспрещается. Если это повторится вновь, я вынужден буду очистить залу».

В.И. Смолярчук. Анатолий Федорович Кони.

Сцена опять-таки немыслимая для сталинских крупных публичных процессов, к которым и публика подбиралась проверенная — красноармейцы, комсомольцы и т.п. Но вполне возможная на судах помельче, провинциальных.

Сам Власов не упустил последнего случая высказать дерзость:
— Я не считаю вас за суд, а за артистов, играющих водевиль суда по написанным ролям. Вы — исполнители гнусной провокации НКВД. Всё равно вы приговорите меня к расстрелу, что б я вам ни сказал. Я только верю: наступит время — и вы станете на наше место!..
С семи часов вечера и до часу ночи суд сочинял приговор, а в зале клуба горели керосиновые лампы, сидели под саблями подсудимые, и гудел народ, не расходясь.
Как долго писали приговор, так долго и читали его с нагромождением всех фантастических вредительских действий, связей и замыслов. Смирнова, Универа, Сабурова и Власова приговорили к расстрелу, двух к 10 годам, одного — к восьми. Кроме того выводы суда вели к разоблачению в Кадые ещё и комсомольской вредительской организации (её и не замедлили посадить; товароведа молодого помните?), а в Иванове — центра подпольных организаций, в свою очередь, конечно, подчинённого Москве (под Бухарина пошёл подкоп).
После торжественных слов «к расстрелу!» судья оставил паузу для аплодисментов — но в зале было такое мрачное напряжёние, слышны были вздохи и плач людей чужих, крики и обмороки родственников, что даже с двух передних скамей, где сидели члены партии, аплодисментов не зазвучало, а это уже было совсем неприлично. «Ой, батюшки, что ж вы делаете?!» — кричали суду из зала. Отчаянно залилась жена Универа. И в полутьме зала в толпе произошло движение. Власов крикнул передним скамьям:
— Ну что ж вы-то, сволочи, не хлопаете? Коммунисты!
Политрук взвода охраны подбежал и стал тыкать ему в лицо револьвер. Власов потянулся вырвать револьвер, подбежал милиционер и отбросил своего политрука, допустившего ошибку. Начальник конвоя скомандовал «к оружию!» — и тридцать карабинов милицейской охраны и пистолеты местных энкаведешников были направлены на подсудимых и на толпу (так и казалось, что она кинется отбивать осуждённых).
Зал был освещён всего лишь несколькими керосиновыми лампами, и полутьма увеличивала общую путаницу и страх. Толпа, окончательно убеждённая если не судебным процессом, то направленными на неё теперь карабинами, в панике и давясь, полезла не только в двери, но и в окна. Затрещало дерево, зазвенели стёкла. Едва не затоптанная, без сознания, осталась лежать под стульями до утра жена Универа.
Аплодисментов так и не было...


Пусть маленькое примечание будет посвящено восьмилетней девочке Зое Власовой. Она любила отца взахлёб. Больше она не смогла учиться в школе (её дразнили: «твой папа вредитель!», она вступала в драку: «мой папа хороший!»). Она прожила после суда всего один год (до того не болела), за этот год ни разу не засмеялась , ходила всегда с опущенной головой, и старухи предсказывали: «в землю глядит, умрёт скоро». Она умерла от воспаления мозговой оболочки, и при смерти всё кричала: «Где мой папа? Дайте мне папу!»
Когда мы подсчитываем миллионы погибших в лагерях, мы забываем умножить на два, на три...

А.И. Солженицын. Архипелаг ГУЛАГ.
Tags: социалистическая законность
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 20 comments