Lex_Divina (lex_divina) wrote,
Lex_Divina
lex_divina

Categories:

Голод 1946-1947 в дневниках (часть первая)

Из дневника Зинаиды Алексеевны Мечтовой (Полубоярцевой), сельской учительницы.

30 января 1946

С вечера была занята беготней в поисках хлеба или пшеницы, чтобы накормить приехавших. Угостила их поллитровкой водки, предназначенной для встречи мужа. Зав. РОНО, пообедав, уехал домой, инспектор остался. Чем кормить, не знаю, одна картошка и молоко, нет соли, зарплату не получаем 4-й месяц, паек ежемесячно задерживают и все урезают норму. За ноябрь, декабрь иждивенцы сняты с иждивения. А паек служащим 8 кг., из них 5 кг. пшеница и 3 просо.Встала в 4 часа, проверила школу, печи еще не топятся, пошла к уборщице, она только еще идет в школу. Опять не сможет протопить 4 печи. Занятия начались при температуре минус 20. Учащиеся 6-го класса ушли самовольно домой, т.к. в классе заниматься невозможно. Моисеенко (инспектор) поприсутствовал на двух уроках у литератора Губарь, после чего отпустил учащихся. 2 смена — 1-2 классы также не занимались, в 3-4 классах было два урока, география и история, на обоих присутствовал. Написал акт.

21 марта 1946
Славе 7 лет. С вечера была занята мыслью ну что бы подарить. Ведь нет ничего и достать негде. Утром положила в его чемоданчик кулечек сахару, 2 тетради, одну с зарисовкой — нарисовала и раскрасила ему маки, розу, вьюны, яблоки и др. В отдельную бумажку 10 руб. денег, которые он тот час же израсходовал — купил семечек 2 стакана. До обеда катался на санках, после обеда был в школе.

Из дневника Тамары Владимировны Лазерсон (Ростовской), школьницы, бывшей узницы Каунасского гетто

24 марта 1946

Воскресенье. Подняла было крылья лететь в Москву, но, увы, пришлось их быстро опустить. Выдача командировок на месяц приостановлена. А я так хотела! Дядя тоже не может приехать по той же причине. Сейчас опять жди несколько месяцев. А так уже все надоело. Начались весенние каникулы. Лучше, чтобы их не было. Что толку? Сейчас дождь, грязь, сырость. Уж лучше сидеть в классе, а потом, когда пригреет солнце, высохнет земля и все зазеленеет кругом, — тогда можно бы и погулять. Кроме того, говорят, что будет большое наводнение и я боюсь, что гимназию опять на некоторое время придется оставить. Когда я не бываю в гимназии хоть один день, мне кажется, что теряю нечто очень дорогое. Целый месяц я не ела ни обеда, ни другой горячей пищи. Боюсь, чтобы желудок не испортился. Целыми днями грызу сухой хлеб, запивая холодной водой, и только изредка покупаю лимонад. Не позавидуешь такой жизни. В этом месяце мне исполнилось 17 лет. Не скажу, чтобы я очень радовалась или горевала по этому поводу. День прошел бы незамеченным, если бы не получила от родственников поздравительной телеграммы и перевод на семьсот рублей, которые поторопилась быстро истратить. В сфере политики бурная речь Черчилля вызвала много шума. Спекулянты подняли цены на продукты питания. Все активно обсуждают — будет война или нет. Но сейчас, как будто, все успокоилось и даже самые большие пессимисты думают, что войны сейчас не будет. Цена на хлеб в Вильнюсе достигает 50 руб. Говорят, что в мае отменят продуктовые карточки. Я панически боюсь голода и обдумываю, как пристроиться работать в продуктовый магазин или в ОРС, чтобы не пришлось напрасно проводить время в многолюдных очередях.


Из дневника Зинаиды Алексеевны Мечтовой (Полубоярцевой), сельской учительницы.

7 апреля 1946

Воскресенье. Благовещенье. Погода ужасная. Метель небывалая, ветер пронизывает до костей. Вчера по старинному обычаю не зажигали огонь, рано легли спать.
Вот получила зарплату за январь и февраль по 1319 рублей. Купила туфли (поношенные) за 420, два пуда пшеницы по 350, мяса 18 кг. посчастливилось по дешевке взять в колхозе «Сибирский партизан», где волки порвали быка, а РайЗО обязало восстановить погибшую голову, ну и продают этого разорванного волками быка по 10 руб. за кг. У колхозников нет денег, не на что мясо купить, а продать надо, т.к. на вырученные деньги колхоз должен купить хотя бы теленка, восстановить голову. Вот они и стали продавать посторонним. Пока что хлеб есть и мясо на неделю или две. Вчера все ходила, спрашивала, не продаст ли еще кто хлеба, да нет. Тракторист согласен променять пуд хлеба, но дороговато ценит пшеницу — просит 6 пудов картошки за один пуд пшеницы.

Сегодня ради праздничка отнесла бабушке Ткаченковой три лепешки и ведерко картошки. Голодом сидят бедные труженики. Бабушке 80 лет, дочери 49, инвалидка, пальцы рук не действуют, в колхозе не может работать. Сын дочери с 23 года, один работает, но голодный не много наработаешь. Сестренка его, 10-ти летняя девочка Таня — ученица первого класса, бросила школу, нет одежды. Такой холод, вьюга, она выбежала раздетая, босая на улицу. Около 25 минут была на улице. «А она у нас всегда босиком, уже привыкла». — да..., привычка...

Прежде всего надо заметить, что здесь почти все живут полуголодом, раздетые, из года — в год в долгу у государства, работают без отдыха, без выходных, получая по 50-100 грамм на трудодень.

17 апреля 1946
Снег тает понемногу. Колхозники по приказу РК выехали в поле и сидят там в снегу, ожидают когда стает снег, чтобы пахать.
Утром получила газеты (больше пяти дней не было почты), два пакета от РОНО, извещение о совещании в РОНО и план посева для нашей школы, от 3 до 5 га. Ни семян, ни земли, ни тягла, опять придется «нищенствовать», выпрашивать, упрашивать, уговаривать, ругаться, жаловаться... О, Создатель!...

Зав. РОНО заходил в школу, дал задание от РК ВКПБ — во что бы то ни стало, агитбригада должна выступить на пасху в Соколовке, чтобы отвлечь народ от службы. Особенно каких-то двух колхозников надо выгнать из избы в школу на постановку.

15 мая 1946
Вчера целый день занималась уборкой, побелкой комнаты. Вот опять муж уезжает в командировку, на 1,5 — 2 месяца. Мы до сих пор не прописаны, хлебные карточки ни на меня, ни на отца, ни на мать не дают, на работу ни меня, ни отца не могут принять без прописки. Квартира безобразная, рамы без стекол, с потолка кучей земли обваливается штукатурка, для коровы нет укрытия, стоит под открытым небом, под дождем. А плата за квартиру небывалая — 200 рублей. В общем — мусорный ящик. И вот в таком положении семья, а он не мог отстоять себя, чтобы не ехать. Сказала ему об этом, но не понравилось: «Вот она еще будет бухтить». Так обидно показалось. «Успокоил» — если ему там плохо будет, не понравится, то он приедет, а если хорошо ему будет, то он там будет. Забота исключительно о себе.

14 июля 1946
Вчера ходила за ягодами — клубникой за 15 км, набрала ведро, а устала как! Но для ребят надо постараться, всё же замена хлебу. А то ведь сейчас день ото дня с хлебом неважно обстоит, в обед и завтрак приходится по 30-50 граммов на человека. Когда будет конец недоеданию, недостаткам в хлебе — неизвестно!


Из дневника Василия Сергеевича Савельева, сельского учителя в Лужском районе Ленинградской области, участника войны, свидетеля оккупации

27 июля 1946

Сегодня стоял в очереди за отрубями, но их ещё не было, и решил съездить на Лиговку, на «толкучку», а потом за отрубями. Очереди за отрубями везде большие и берут в большом количестве. Всё больше псковские колхозники. Там настоящий голод, а виды на урожай, по их рассказам, очень плачевные. Во многих местах побило градом. Народ едет сюда за сотни км., тратятся и гуляют драгоценное время, а ведь надо сдать государству, засеять и засыпать фонды. Что народ получит за труды свои, за то, что пахали на себе или копали лопатами. (Одна сказала, что вспахали на себе 40 га). Да, наш народ тёмен, забит и подавлен, до предела. Где же предел всему этому? Ведь перенесли и испытали за время войны так много. Зачем же чашу терпения переливать через край? Я не вижу весёлых лиц, вижу озабоченность, торопливость, все заняты сегодняшним днём. В трамваях большинство дремлет, не только пожилые, но и молодёжь. Я не верю в мечту, что нынче с осени будет легче жить. Вся обстановка говорит за обратное.


Из дневника Зинаиды Алексеевны Мечтовой (Полубоярцевой), сельской учительницы.

14 сентября 1946

Вчера копали картошку с Арой, 16 больших ведер, сложили в подпол в комнате. Вечером открылось кровотечение из носа. Утром, часов в 5 опять пошла кровь. Что это? Очевидно, острое малокровие. Да и понятно, вот уже второй месяц сидим на одной картошке, хлеб ржаной недопеченный, кислый, корка горелая, да и того недостаточно.

2 октября 1946
Паек снижен с 01.10, дети вместо 400 грамм получают 300, не трудоспособные иждивенцы — 250 г., трудоспособные иждивенцы до 55 л. возраста сняты со снабжения. У карточных бюро крики, ругань, плач. Пятый день перебои с хлебом, ни в одном магазине нет хлеба, а коммерческий вот уже с неделю не продают.

18 октября 1946
Два дня не видела хлеба, на одной картошке. В магазине на карточки не достаётся, не хватает всем. Нажмут, натолкают бока и без хлеба домой идти приходится. Говорят, опять старые цены на хлеб будут, опять как и было. Вот чудотворцы! Эксперименты и опыты, опыты и эксперименты во всех отраслях жизни.

28 октября 1946
С хлебом плохо, с 20.10 не можем получить по карточкам, не хватает, за хлебом ходит бабушка, ну намнут ей бока, что дышать не может и идёт домой без хлеба.
Опять похудел мой Славулька без хлеба, без молока, т.к. корову продали в Камне, за 4000 руб. и на эти деньги купили домишко — избушку на курьих ножках 3х3 м.


Из дневника Михаила Михайловича Пришвина, писателя

30 октября 1946

Показались явные признаки грядущего голода. Политика направлена к тому, чтобы охранить деньги от падения — их не дают, с другой стороны, сокращение выдачи пайков. Наша домашняя политика — выколачивать деньги откуда только возможно и запасаться в то же время необходимыми продуктами, хотя бы лишь овощами.
...
Аскетизм на радость и аскетизм на печаль. Так вот ввиду наступающего голода Ляля призывает к самоограничению — это на печаль, потому что если меньше будем потреблять, то будем слабеть, получим грипп и умрем. А я призываю к деятельности, которая даст нам возможность хорошо питаться — это аскетическая радость.
...
БЗС. Новый отдел в дневнике «Борьба за существование». По всем признакам приближается голод. Необходимо так организовать борьбу за существование, чтобы возможно было написать «Канал». Для этого надо ежедневно часть времени, и, может быть, не меньшую, посвящать мысли о хлебе насущном.

6 ноября 1946
Карточки начинают понемногу возвращать, и возникает вопрос: — А что этот испуг наш, отнявший у государства столько трудодней, не больше ли стоит хлеба, чем получилось прибавки от разбойничьего нападения бюрократии на тружеников? Не будь диктатуры, взял бы палку, поколотил бы этого начальника (не помню, как его назвали, как-то на букву «К»). А теперь пойдешь, поколотишь, и скажут, что это я на правительство бросился. Так сиди и молчи. И запасайся продуктами для себя, чтобы пережить голодные времена в надежде, что потом будет лучше. — А что, за эту зиму много ведь людей перемрет от голода? Володя, как будто спросонья, совсем равнодушно, даже с зевком, ответил: — Да, наверно, порядочно. И через некоторое время, оживая, добавил: — Мало ли чего в прошлом было! — А запасаетесь? — Нет, как-то привыкли ко всему: мало ли что в прошлом было, так и теперь: тоже пройдет.


Из дневника Зинаиды Алексеевны Мечтовой (Полубоярцевой), сельской учительницы.

12 ноября 1946

Позавтракать не успела, спешу на работу и обедать не придётся. С собой брать нечего, даже хлеба нет. Вот уже два-три дня продажа хлеба, пшена, семечек, табака совершенно запрещена, кто продаёт, подвергается штрафу 100 руб. Да нам и покупать не на что. Деньги сколачиваем на покупку коровы.


Из дневника Александра Ивановича Дмитриева, рабочего пермского авиамоторного завода

16 ноября 1946

Жизнь настала очень трудная. Люди мучаются даже больше, чем во время войны. Раньше хоть в магазинах отоваривали карточки по твердым ценам, а сейчас некоторые продукты даже дороже, чем на рынке. Каждый хочет достать где-то денег. Продает с себя последние вещи, но их никто не покупает, потому что все сейчас страдают одинаково. Хлеб дорогой. Коммерческого хлеба нет. Иждивенцам хлеба и никаких карточек не дают. Взамен крупы дают гнилую картошку. И на все это некому пожаловаться. А в газетах пишут, что такой-то колхоз сдал хлеба сверх плана, другой еще что-нибудь сдал. В общем, по газетам живется очень хорошо — ну, это и понятно. Живется хорошо тем, кто выпускает эти газеты — не работникам типографии, конечно, а тем, кто выше.
Дома одна неприятность за другой. Вначале плохо получилось у Шурки — дело еще не прекращено. А сейчас вот у Клавки — она сдала деньги в кассу, а приходные ордера не взяла, и сейчас с нее требуют вторые деньги. А она доказать ничем не может, что деньги сдавала, так как в бухгалтерии у них все документы нарочно уничтожили. Сейчас вот ей надо 3200 рублей платить, да еще могут дело и в суд передать. Будем ждать, что получится.

Она нам принесла из столовки тушенки 4 банки и масла почти 2 литра. Деньги мы ей за это отдали, и сейчас все продукты у нас как собственные. Это нам стало на 260 руб. Правда, еще 1 банка джему есть — очень вкусная вещь. А если это все брать бы на рынке, то у нас бы денег не хватило. Сейчас пока [с] продуктами мы бьемся. Но, когда они кончатся, то и нам придется перейти на одни овощи. Хорошо, что мы хоть картошки да капусты запасли. Зима будет трудная, а весна — еще труднее. Но ничего, не умрем.

А я вообще-то так рассуждаю — «народ надо морить голодом до тех пор, пока он серьезно не будет возмущаться последними установившимися порядками и не даст понять правительству, что вся его нынешняя политика очень неправильная».


Из дневника Эльвиры Григорьевны Филипович, биолога, кандидата наук, журналиста

7 декабря 1946

Чувствую себя я сегодня плохо. Голова кружится от голода. Бабушка в 11 часов принесла хлеб, и мы разделили его на 3 части. На утpo, на обед и на вечер. Я моментально съела утро и обед. Это очень маленькие кусочки. Есть захотелось еще больше.


Из дневника Зинаиды Алексеевны Мечтовой (Полубоярцевой), сельской учительницы.

21 декабря 1946

Вчера в 3 ч. поехали втроём в Барнаул, я, Ваня и Славик. Ожидали в Санпункте скорой помощи до 8 ч. вечера. Определили в больницу Славика. Поместили в палату со взрослыми. В 9 ч. вечера пошли на станцию, поезд ожидали до 1 ч. ночи, в полвторого приехали домой. В 5 ч. утра я встала и пошла опять на станцию к дачному поезду. Отвезла передачу Славику — хлеба, молока и мяса. Мне его и не показали даже, говорят, спал хорошо, температура нормальная. Отдали в больницу Славину хлебную карточку, ну и безобразие. Даже для больниц и то ограничение в питании. Да куда же к шуту всё идёт! Хлеб гниёт по глубинкам. Дома также без хлеба, раза 2 в неделю удаётся получить.


Из дневника Нины Сергеевны Покровской (Лашиной), юриста, экономиста, сотрудника детского интерната, библиотекаря, заведующей отделом писем журнала «Крокодил»

5 февраля 1947

Последний раз поссорилась с Наташей. Не то, чтобы поссорилась, а так, поговорила. Я сидела у них, дошивала Тане платье. Марии Александровны и Иры не было дома. Таня уже легла спать в другой комнате. Наташа сидела над ученическими тетрадями. Потом, устав, она подняла голову и, откинувшись на спинку кресла, отчаянно сказала: «Когда же, когда же кончится всё это безобразие?»

«О каком безобразии ты говоришь?» — спросила я. «Да обо всём, что делается вокруг, ты посмотри». И она стала приводить примеры из жизни о том, как семья погибшего на фронте пропадает с голоду, как у кого-то провалилась крыша, а её не ремонтируют, как плохо живут её ученики. И стала говорить о порочности нашей системы, нашей жизни.

Я спросила её, как может она нехорошие поступки и действия отдельных недобросовестных людей переносить на систему, а в отношении голода я сказала, что голод — это наше несчастье, стихийное бедствие, что все сейчас страдают от этого, что такого неурожая не помнит наша история. С полей сняли хлеба меньше, чем посеяли, а то и вовсе ничего не сняли, и это после такой опустошительной войны, такого ужаса, который мы, однако, преодолели.

«Ну, назови мне что-нибудь хорошее в нашей жизни», — попросила Наташа.

«Где бы так отечески, так безвозмездно спасали бы сотни тысяч детей, когда и не до них вовсе было? — сказала я. — И нет ещё и двух лет нашей потрясающей победы, а наши южные заводы уже восстановлены и работают. А всем казалось, что нужны десятилетия, чтобы их восстановить. И двери наших учебных заведений открыты для всех. Да что говорить?»

Я попрощалась и вышла.


Из дневника Бориса Владимировича Талантова, преподавателя математики, православного диссидента, публициста, политзаключённого

9 февраля 1947

Утром ходил за позднюю литургию. Затем ходил голосовать на свой избирательный участок. Голосование проходило организованно, но население относилось к нему, как обычной и не интересной обязанности. Тайна голосования вполне обеспечена. Основа успеха блока беспартийных и большевиков — отсутствие других партий легальных и нелегальных, отсутствие иной агитации. Этим следует объяснить успех выборов при наличии голода в стране.

Весь вечер до 2-х часов ночи писал 5-ю главу своей научно-исследовательской работы. Работа меня увлекла. Изображение функций 2-х и 3-х переменных изолиниями и изоповерхностями аналогично изображению функции одного переменного при помощи функциональной шкалы.


Из дневника Зинаиды Алексеевны Мечтовой (Полубоярцевой), сельской учительницы

13 февраля 1947

Плохо наше материальное положение, нет продуктов питания. Ваня выписал центнер картошки (50 руб.), но ее нельзя есть, противно-сладкая. Дети совершенно не едят. Корова с каждым днем снижает удой молока, дает 2,5-3 литра в день. Хлеба получаем по карточкам 2 кг на всех. Живи, не тужи. Получаем на 3 дня, 1 день с хлебом, а 2 без хлеба. Деньги имеются, но купить негде, никто не продаёт. Где-то в колхозе можно достать, но где именно? Один знакомый мужа обещается достать 2 пуда по 15 руб./кг. Хотя бы достал ко дню рождения папы (25.02). Надо чего-то бы приготовить папе. Ну папирос обязательно, семечек, селёдки, рису, изюму, блинов бы испечь, кисель ягодный. Но не знаю как удастся, вон на пшеницу надо 480 руб на два пуда. А денег опять мало.

Отпускные, присланные мне из Суетского РОНО 1455 руб., часы ручные продала за 300 руб., папа получил зарплату 430 руб., Ваня получил 350+100+250 руб. Итого 2875.

Куплено — пимы 300, шапочка 10, ведро 10, Ване на поездку в командировку 66, вино 90, взаймы Рыбенко 60, фуфайка для папы 88, долг отдали 320, мыла хоз[яйственного] на 90 руб. Необходимо купить мануфактуры рублей на 500, хотя бы на ребят сшить костюмчики, Иночке платьице, да и у самой всё износилось, ровно оборвыш.

15 февраля 1947
Сретенье. Ясный морозный день. <...>Час ночи, сидела за починкой, посмотрела на спящую Иночку — до чего же она худа. Опять болеет девочка, и поддержать питанием нечем. Так жаль стало ребенка, и Ару, и Славика. Изо дня в день жить буквально голодом, даже картошки нет. Дети точно дистрофики, стали нервные, злые, грубые. Боже мой, кажется опять наступил 43-й год. Кошмарное положение, голодные, обносились все. Стыд срам на себя глядеть. Опять тяжело, тяжело, до слез обидно за свою жизнь! Нет прежней бодрости, нет сил. В 36 лет вид старухи морщинистой, смуглой. Живешь исключительно мечтами о прошлом, но и в прошлом много обиды, мало радости.



Из дневника Василия Сергеевича Савельева, сельского учителя в Лужском районе Ленинградской области, участника войны, свидетеля оккупации

17 февраля 1947

Катятся и дни 1947 года быстро, без сожаления. Рад тому, что не успеешь оглянуться, как уж и нет настоящего, ушедшего в небытие, дня. Жизнь так тяжела для всех, что кажется, нет просвета для лучшего и в моральном и материальном положении. Всё стало дороже и дороже, потому что ничего не достать: рожь, пуд — 500 руб. и более, мука — 640, ячмень — 370, а других продуктов и нет. Люди продают всё, чтобы купить и не умереть с голоду (это в городе). Большинство здешних колхозников не имеют хлеба и картофель на исходе. Каждый день можно наблюдать толпы нищенствующих, взрослых и детей, чтобы получить картошку — хлеба не дают. И, в то же время говорят и пишут об улучшении жизни, это звучит как пародия. Нынешний год не сулит лучшего. Большие морозы без снега проморозили землю и могут погубить урожай, а может быть засуха от бесснежья.


Из дневника Татьяны Дмитриевны Булах-Гардиной, актрисы, поэтессы, мемуаристки

18 февраля 1947

Дороговизна прежняя, усталость и голод большинства населения не уменьшаются. Ко мне за картофельными очистками ходит дворничиха, имеющая взрослую дочь и сына-ремесленника. В деревнях крестьяне уже шесть лет не получают ни капли сахара и масла. Даже не имеющие кур обязаны вносить налог в 60 штук яиц. Я думаю, что ужас колхозников описан без меня. Но когда я слышу о том, как они живут, мне становится жутко. Голод, перенесенный мною в блокаде, ими испытывается всю жизнь! И во многих деревнях, всех не имеющих электричества, нет света! Ни свечей, ни керосина крестьяне не получают и купить не могут. Значит, всю зиму сидеть в темноте, как я в Татьянине в 1942 году. А в газетах и по радио бубнят о блаженстве советского народа!


Из дневника Михаила Михайловича Пришвина, писателя

6 марта 1947

Контрреволюция приближается по трупам людей, погибающих от голода, и первое страшное ее нападение — это что не дай Америка продовольствия и оружия, война бы кончилась в пользу немцев в 42 г. <приписка: и еще, что хлеб у нас был, но его правительство за границу отправляло>.


Из дневника Бориса Владимировича Талантова, преподавателя математики, православного диссидента, публициста, политзаключённого

10 марта 1947

...Сегодня впервые ощутил слабость, лёгкое головокружение, особенно при спуске с лестницы, боль в желудке, как всё это я ощущал в г. Яранске во время дистрофии. Я очень быстро слабею при плохом питании, по-видимому, потому, что у меня нет большого жирового внутреннего слоя и в силу большой работы. Снова появляется опасение, как бы 1947 г. не был засушливым, и тогда будет для России трудно. Снова приходится думать о спасении своей жизни от голода и о весенних посевах и посадках.

В городе Кирове избыток учителей, отсюда вражда и борьба между ними. Шура уже осталась в одной школе, а была в трёх. Несмотря на плохое снабжение учителей продуктами и товарами, борьба между учителями жестокая, так как в настоящее время деваться некуда, лишиться работы = лишиться хлебной карточки = перспектива голодной смерти. Все в один голос заявляют, что 1947 г. тяжелей, чем любой год войны.

Цены на рынке: мука ржаная 800 р. пуд, пшеничная 950-1000 р. пуд, картофель 200 р. пуд и дороже, мясо 45-60 р. кг (сравни — мука ржаная плохая 50 р. кг), молоко 12 р. литр.


Из дневника Эльвиры Григорьевны Филипович, биолога, кандидата наук, журналиста

11 марта 1947

В школу мы шли целый час. Ботиночки мои промокли, и мне разрешили их снять и подсушить. В классе меня посадили рядом с теплой печкой и вместе с красивенькой светловолосой девочкой Аллой. А за нами сидели два мальчика, Жан и Микола. Оба почти на голову меньше меня и Аллы, хотя они по возрасту такие же. Оба ужасно худые, с фиолетовыми кругами под глазами. Микола нас дергал за косы, а Жан сидел сонный. Алла сказала, что у Жана дома совсем нечего есть. Карточки в селе не дают, и поэтому малые ребята, те, что в школу не ходят, пухлые от голода и помирают.В школу почти все ребята ходят только из-за локшаны, т. е. лапши. Локшану раздавали прямо с водичкой, в которой она варилась. Получалась целая большая тарелка. Ох и вкусная! Живот аж распирало и клонило в сон. Но уже через час хотелось есть снова.


Из дневника Татьяны Дмитриевны Булах-Гардиной, актрисы, поэтессы, мемуаристки

12 марта 1947

В газетах бесконечное вранье о счастье советских народов. Черт его знает — может, в других странах еще хуже, чем у нас? Вот в Индии, пишут, с голоду мрут сейчас так, как у нас в блокаде мерли. Не знаю. Только на рынке картошка уже 18 рублей, и люди кругом тощие, черные и замученные. Умирают в расцвете лет от гипертонии, адинамии, рака и других болезней, сопутствующих истощению организма. Нервное истощение у совсем не старых людей.


Из дневника Эльвиры Григорьевны Филипович, биолога, кандидата наук, журналиста

20 марта 1947

Сегодня первым уроком была география, и я хорошо знала урок. Старалась все говорить на украинском. В классе сначала смеялись, но учительница на них цыкнула, а мне сказала, что я уже хорошо говорю: «Не стесняйся!». Она, жадная на отметки, мне поставила 5. Очень хотелось есть. Аллочка угостила меня корочкой, которую я сосала, как конфетку. Жан и Микола сегодня даже за косы не дергали, а лежали головами на парте. Они тихонько мычали от голода. Наконец, звонок на большую перемену, и мы все повскакали и бежать в столовку. Это небольшая хата, метров сто от школы. Мы бежим наперегонки. Хлопцы орут: «Лок-ша-на!! Лок-ша-на-а-а!» — и машут ложками. Ложки у всех с собой.


Из дневника Бориса Владимировича Талантова, преподавателя математики, православного диссидента, публициста, политзаключённого

20 марта 1947

...Чувствуется недостаток питания, все раздражительные. Несколько дней мы питались более или менее сносно, когда была крупа. Но крупа вышла, деньги тоже выходят, и опять стало голодно. Благодаря чувству голода, недомоганию и мрачным мыслям сегодня сделал очень мало в отношении изучения векторного анализа и лёг спать в 11 ч. ночи. Стараюсь в сосредоточенных занятиях забыть голод, но он чувствуется и не даёт возможности сосредоточиться. Сейчас стараюсь также больше спать, меньше делать лишних движений и вообще лишней работы, чтобы сохранить силы и здоровье при недостаточном питании. Глаз продолжает болеть.


Из дневника Нины Сергеевны Покровской (Лашиной), юриста, экономиста, сотрудника детского интерната, библиотекаря, заведующей отделом писем журнала «Крокодил»

21 марта 1947

Голод на Украине достигает очень серьёзных размеров. Приехал из Днепропетровска замдиректора Бубнов, здесь директор Гмыря и много других. Из их разговоров, рассказов, из тех вопросов, которые они здесь разрешают, следует, что голодная смерть цепкой рукой схватила Украину за горло. Стараясь спасти людей, которые пухнут от голода, детей, которых бросают родители или родители которых умерли, на наших заводах срочно открывают двухнедельные дома отдыха, детские дома, столовые, больницы. Вот за ассигнованиями на все эти меры директора и едут в ГУМП. Сегодня на заводе Петровского зарегистрировано 119 опухших от голода. Месяц тому назад их было 290. Вот эти-то меры и уменьшили количество погибающих.

Ужас существующего положения так резко отражается в заявлениях и жалобах рабочих, адресованных Сталину, Молотову, Швернику, Тевосяну, Кожевникову, Грудскому. Большей частью это безграмотные каракули, но все они просят одного: «Хлеба! Хлеба! Хлеба!»

«Дорогой товарищ министр, — пишет рабочий Ворошиловского завода, — окажите мне помощь, потому что я дошёл до точки замерзания».

«Выдал мне директор пособие 1000 рублей, купил я на них 20 килограмм кукурузы, так как моя мать уже пухлая с голоду», — пишет рабочий из Макеевки.

«Отпустите меня к семье, так как дети мои холодные и голодные, и семья моя скоро займётся их погребением», — пишет из Днепродзержинска рабочий.

Пишу и директорам, и в исполкомы, и в райкомы, и всюду, куда только можно. И по многим заявлениям получаем ответы об оказанной помощи, но всё это капля в море. Что можно сделать, когда нет хлеба ни в городе, ни на заводе. 59 лет не было в стране такого неурожая. В первый же год после окончания огромной и опустошительной войны. Вся надежда на урожай этого года. Уже весна. Начинается сев. Все газеты и все выступления полны призыва к проведению посевной. Состоялся пленум ЦК партии, посвящённый сельскому хозяйству.


Из дневника Владимира Алексеевича Порцевского, студента, стрелка-ополченца, преподавателя физики

23 марта 1947

Но заниматься нет настроения. Уже неделю продаю свой хлебный паек, так что опять утомлен. К тому же погода сырая — ноги промокают. Зато эпоха великая. Костя находится в Стромынской больнице — ангина, грипп, а теперь задержали — нашли какой-то осадок в крови. Ношу ему по утрам какой-нибудь кусочек, чтобы не умер с голоду от трехразового питания.

Заседают министры иностранных дел. В связи с их приездом закрытые распределители на ул. Горького подряд преобразованы в гастрономические магазины, милиция разгоняет людей, привлеченных к местам, где продают хлеб, увеличилось число штатских наблюдателей.


Из дневника Бориса Владимировича Талантова, преподавателя математики, православного диссидента, публициста, политзаключённого

23 марта 1947

...Нина (жена) днём торговала. Во-первых, в нашем магазине на лимитные карточки получили женское суконное пальто (за 320 р.) и детские ботинки, а продали на базаре за 800 р. Во-вторых, в своём учреждении Нина получила два свитра по 29 р., а продала по 40 р. В результате выручили 750 р. А то было очень плохо, деньги и продукты все вышли, и нечего было бы есть. Божией милостью мы на этот раз спасены от страданий голода. Многие, очень многие с маленькими детьми голодают. Так, сестра Анны имеет трёх детей, муж убит на войне. Вчера и сегодня они ничего не ели. Многие страдают сильно от голода...


Из дневника Владимира Алексеевича Порцевского, студента, стрелка-ополченца, преподавателя физики

2 апреля 1947

Затащил Костю в Горьковскую заниматься, но он не смог — уехал домой. Ходит бледный, обессиленный. Да еще столько лекций. Опасаюсь, опять у него будут неприятности с экзаменами. Хронический голод. Все братски делим пополам, в том числе обед по карточкам.


Из дневника Бориса Владимировича Талантова, преподавателя математики, православного диссидента, публициста, политзаключённого

1 мая 1947

С 9 утра до 2-х ч. дня был на демонстрации, сильно устал. Утром было тихо, ясно и тепло. Придя домой, отдохнул, и затем скудно пообедали. Нынче никто ни к кому в гости не ходит, так как нечем угощать. После обеда опять отдохнул. За последнее время чувствую сильную слабость в силу голода. Нина (жена) ушла к себе на вечер, а мы с Глебом сходили к Шуре... Так прошёл [праздник] 1 мая. Пьяных по городу было мало. Чувствуется недостаток пищи.


Из дневника Зинаиды Алексеевны Мечтовой (Полубоярцевой), сельской учительницы

17 мая 1947

Утром сварили последнюю семенную картошку в мундире, поели с молоком. На обед варить нечего. Мама ушла за хлебом в 10 утра и была до 4 часов дня. Папа пришел обедать — есть нечего, хмурый, изнуренный. Ребята есть просят, Славик плачет, надо в школу идти обоим пораньше, т.к. последний день учебы. Налила кружку молока Славе и немного сливочек, Ара молоко не пьет, желудок у него не позволяет пить молоко. Ушли в школу голодные. В 4 часа пришла мама с хлебом. На один день хлеба дали 1,5 кг, это на 6 человек. По кусочку отрезали, стали пить чай с молоком, со сливками. И слава богу!
На ужин не знаю что придется есть... Но «Бог дал день, Бог даст пищу!» Плакала много, когда мыла пол, молилась и плакала. Жутко, жутко жить. Жаль деток. Когда будет конец недостаткам?


Из дневника Эльвиры Григорьевны Филипович, биолога, кандидата наук, журналиста

18 мая 1947

Сегодня последний день занятий в школе. Но локшану будут еще и завтра давать и послезавтра, аж до 1-го июня. А с июня можно будет ходить в колхоз на прополку, там будут хорошо кормить кулешом.Локшану раздает нам учитель по немецкому языку Ена Алексей Иванович. Он молодой, загорелый, черноволосый, стройный и остроумный. Мы его очень любим. Он сказал, что у нас в селе есть две привилегированные категории: лошади и учителя. И тем и другим выдали овса. Ученикам тоже не дают погибнуть с голоду — кормят локшаной. Ха-ха-ха! Нам так весело, мы так хохочем. Вообще все замечательно.


Из дневника Зинаиды Алексеевны Мечтовой (Полубоярцевой), сельской учительницы

24 мая 1947

Эти дни — полное отчаяние. Ваня впал в полную панику, не хочет жить из-за трудности жизни. Долг камнем лежит на шее. И ведь надо же было занять 500 руб. выкупить части к машинам, а части оказались ненужными. Вот безрассудство! Долг требуют, а денег нет. Папа и Ваня настаивают продать сепаратор. Боже мой! С каким трудом я достала его! Сколько вещей ценных я отдала за него. Он мне стоил 4500 руб. А они склонны продать за 1200.
В среду купили 5 метров ткани необычайно дёшево по 35 руб./м, тогда как такой материал не дешевле 55-60 руб. Придётся сшить детские платья и продавать. Вчера одно сшила, замечательное платьице для Иночки предназначалось, к троице хотела в церковь её свозить, но придётся верно продать. Господи, помоги. Хотя бы на облигации выиграть.

Вчера папе опять выписали картофеля 50 кг по 60 коп. Сегодня будем резать для посадки картофель, а завтра должны садить в поле.

Ваня вчера был в Барнауле, ходил по организациям, где бы устроиться на работу выгоднее. В Озерках ничего не получается, одному жить очень плохо, совсем голодом живёт. Мы советуем всем устроиться в Алтайторг, а он не хочет разнорабочим, из начальников да в рабочие. Вот беда какая. Ну и жить так как мы живём — невозможно. Дети больные, ослабли от недоедания. Куда ещё терпеть. Огороды упустим, опять на голод обречены. Господи, помоги!


Из дневника Эльвиры Григорьевны Филипович, биолога, кандидата наук, журналиста

26 мая 1947

Сегодня хоронили Васю Стеценко из шестого класса. Он нарвал в посадке зеленых жерделей. С голоду. Съел их. И у него ужасно болел живот. Спасти не могли. На поминках были борщ, кукурузные лепешки, узвар. Было все очень вкусно. Мы все наелись. Обидно за Васю. Так и умер голодным.
Tags: голод, дневники
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 5 comments