Lex_Divina (lex_divina) wrote,
Lex_Divina
lex_divina

Ко Дню Космонавтики

1939 год завершался для советских граждан не слишком радужно. В Европе уже отгремели первые битвы новой мировой войны, в которой прозорливые наблюдатели тревожно предчувствовали нечто гораздо ещё более страшное, чем то, что видела Европа четверть века назад. Правда, для Советского Союза она началась довольно удачно - его армия легко прошагала половину Польши, не встречая почти никакого сопротивления, всю остроту которого поляки направили против немцев. СССР вернул себе территории, давно входившие в состав Российской империи, но утраченные в ходе её распада. Не все вернул, конечно. Наследница Речи Посполитой оказалась разделена на две почти равные зоны оккупации, и Западная Польша оказалась под контролем Гитлера. Но с ним был заключён сперва пакт о ненападении, а затем и договор о дружбе и границе. Этот внешнеполитический кульбит оказался довольно неожиданным для населения как других стран, так и самого СССР: шутка ли сказать, после стольких лет взаимного поливания грязью, после войны в Испании, после массового террора в отношении собственного населения, заподозренного в работе на потенциального врага - и теперь Молотов жмёт руку Риббентропа в Кремле, а Сталин поднимает тост за здоровье фюрера?! Комиссары, председатели парткомов и комсомольских ячеек изо всех сил разъясняли несознательным элементам глубокую стратегическую продуманность этого шага, сорвавшего планы англо-французских поджигателей войны, но те, кто внимательно наблюдал за европейской политикой последних лет, не могли отделаться от ощущения, что дружба с Третьим рейхом окажется недолгой - слишком уж напористо и агрессивно он принялся действовать, поглощая одного соседа за другим. Ликвидация Польши ощутимо отодвинула советские рубежи на запад, позволяя встретить будущего врага на дальних подступах, но эта же самая ликвидация создала общую границу с Германией, открывая Гитлеру саму возможность для массированного нападения (прежде отсутствовавшую именно благодаря наличию польского буфера).
Кроме того, чуть севернее (чуть - по нашим меркам, конечно) в недопустимой близости от границы продолжал находиться Ленинград, колыбель революции. Стыдно сказать - его можно было обстреливать особо дальнобойной артиллерией прямо с финской территории. Правда, у финнов и пушек-то таких не было, но зато они имелись у немцев, продолжавших шнырять по Северной Европе в поисках возможных союзников. Переговоры об обмене территориями зашли в тупик, несмотря на то, что перед самым их проведением Хельсинки была продемонстрирована мощь перевооружённой Красной Армии в Польше.

Однако второго победоносного польского похода почему-то не получалось. Вместо тёплого сентября, европейских дорог и охотно сдающихся противников на Карельском перешейке Красную армию ждали крепкие морозы, непроходимые болота, заминированные лесные тропинки и бьющие ниоткуда снайперы. Газеты привычно рапортовали о ежедневных победах, но с фронта уже начали доползать зловещие слухи о резиновых ДОТах, от которых рикошетят наши снаряды, и каких-то особенно безжалостных женских отрядах, которые всех пленных сжигали заживо, предварительно изуродовав отточенными финскими ножами.

Зато в самом Советском Союзе, кажется, пошёл на спад девятый вал ежовщины, полтора года сковывавшей огромную страну ледяным ужасом. Впрочем, для кого-то настоящий ледяной ужас только начинался. Ими были в первую очередь обитатели Колымы, численность которых резко выросла усилиями того же самого Ежова (действовавшего по прямым распоряжениям Сталина - и брезгливо размазанного им же вскоре после описываемых событий).
Дело в том, что и Колыма, при всей своей непригодности для жизни, не сразу стала советским Освенцимом без печей, по не слишком-то образному выражению писателя Георгия Демидова, друга другого известного обитателя тех мест Варлама Шаламова (как нетрудно догадаться, за эту сентенцию Демидов получил очередной лагерный срок). Нет, начинались колымские лагеря не то что даже человечнее, а как-то разумнее, эффективнее. Как хозяйственное предприятие в непростых условиях, а не как зона уничтожения.

Между тем Шаламов застал на Колыме не только плоды деятельности бывших первостроителей Вишеры, но и их стиль работы с заключенными. Этот стиль был более либеральным, чем на Северном Урале начала 1930-х годов. Первое, что бросилось в глаза, - отсутствие колючей проволоки в лагерных пунктах на всем протяжении новой, почти 600-километровой колымской трассы! И режим был бесконвойным - на работу ходили сами. Кормили по тому же принципу, что и на Вишере: лучше работаешь, выполняешь нормы на 130 процентов - получаешь ударный паек: если на 100 процентов - общий, что означает 800 граммов хлеба и хороший "приварок" (горячие супы и каши). Рабочий день летом, во время промывочного сезона, - десять часов, в декабре - шесть, в январе - четыре.
Зимнего берзинского распорядка дня Шаламов уже не застал - в ноябре 1937-го на Колыме началась абсолютно другая, страшная и жестокая эпоха (та, которой и будут посвящены потом его главные рассказы). Но основные приметы предшествующей эпохи он запомнил. Новичкам сразу дали три дня отдыха, накормили, выдали новое зимнее обмундирование, крепкую обувь, для смазки которой - неслыханное дело! - стояла бочка рыбьего жира. Самым ярким символом этого времени для него стал пустующий лагерный медпункт - сюда никто не обращался. Все были здоровы или забывали про свои болезни и травмы, потому что - сезон, шло золото и шел заработок! Заключенные (вернее, "колымармейцы" - так их было принято называть при Берзине) по зарплате приравнивались к вольнонаемным и получали за летний сезон немалые деньги - от 800 до 1500 рублей, и могли ими свободно распоряжаться - отсылали в основном родственникам на материк (где средняя зарплата была 200-300 рублей), для обустройства в будущей свободной жизни. Ведь система зачетов для "ударников" по-прежнему существовала, и можно было значительно сократить свой срок, что было для большинства мощнейшим стимулом. Большинство это составляли, как и на Вишере, вчерашние крестьяне, "раскулаченные" и осужденные, как правило, по бытовым статьям - на политических зачеты не распространялись.

Неожиданно оборванная фраза в будущем рассказе Шаламова "Как это началось": "Осенью мы еще рабо…" (подразумевается - "работали") - не формальный прием, а свидетельство катастрофического изменения всего мироустройства в масштабах маленького лагеря на прииске "Партизан". По хронологии это конец ноября - начало декабря. Менялось всё на глазах: вместо единственного дежурного бойца с наганом, олицетворявшего конвой, - десятки прибывших охранников с немецкими овчарками; охранникам отдали два новых барака, построенных заключенными для себя; зарплату, которую платили еще в сентябре-октябре ("одни посылали деньги домой почтовым переводом, успокаивая свои семьи, другие покупали на эти деньги в лагерном ларьке папиросы, молочные консервы, белый хлеб"), теперь давать прекратили; вдруг оказалось, что казенной пайки не хватает ("очень хочется есть, а попросить у товарища - нельзя"); бочка рыбьего жира, которым смазывали ботинки, - моментально исчезла. Увезли куда-то бригаду отказчиков от работы "троцкистов" - они по тем временам, как отмечал Шаламов, еще не назывались отказчиками, то есть саботажниками, а "гораздо мягче" - "неработающими" и, получая обычную норму питания, "жили в бараке посреди неогороженного поселка заключенных, который тогда и не назывался так страшно, как в будущем - зоной".


В. В. Есипов
Шаламов

Почему это произошло? Ведь достаточно очевидно, что нет экономического смысла везти людей за тысячи километров умирать от каторжной работы в скотских условиях, когда можно их пристрелить прямо на месте. Не выгоднее ли уже имеющимся на Колыме зэкам создать условия для такой материальной заинтересованности, чтобы те добывали золото не за страх, а за совесть (что и было сделано Берзиным)?
Выгоднее, конечно. Но в 1937 году материальные аспекты отошли на второй. А какие же вышли на первый? Думается, ответ можно найти в данных об изменении состава заключённых Колымы в этот же самый период.

В этот период [до середины 1937 года - L_D] режим содержания заключенных был мягким: они получали премиальное котловое довольствие, имели возможность досрочного освобождения при перевыполнении норм выработки (осужденные по уголовным статьям составляли более 50% всех заключенных).
Переход от первого ко второму этапу (1938-1948) сопровождался изменением характера деятельности (коррекцией целей освоения) суперорганизации. Дальстрой приобрел черты многоотраслевого, оснащенного техникой треста, официально подчиненного Наркомату внутренних дел. Новым приоритетом в горной отрасли стала добыча олова (до этого СССР импортировал металл из Англии). Административный центр окончательно утвердился в Магадане, который получил статус города в 1939 г.
Качественная структура заключенных изменилась: "политические" составляли около 90%, их было больше, чем вольнонаемных работников, происходило ужесточение лагерного режима, свертывание программы формирования колонпоселков.


Иными словами, заставлять уголовников добывать золото хорошо, но убивать контриков - лучше.

В 1938 г. Сталин пригласил представителей “Дальстроя” в Кремль для вручения наград за перевыполнение плана добычи золота. Начальники приисков Виноградов, Анисимов (курсив мой — В.Е.) и Ольшанский позже рассказывали, что затем Сталин вызвался побеседовать с ними. Он спросил: “Как на Севере работают заключенные?” — “Живут в крайне тяжелых условиях, питаются плохо, а трудятся на тяжелейших работах. Многие умирают. Трупы складывают штабелями, как дрова, до весны. Взрывчатки не хватает для рытья могил в вечной мерзлоте”, — ответили ему. Сталин усмехнулся: “Складывают, как дрова... А знаете, чем больше будет подыхать врагов народа, тем лучше для нас” [Викторов М., Колымские первопроходцы // Человек и закон. М. 2003. № 12.]

Тут ведь ещё вот какая загогулина: пока осуждённые по 58-й статье в меньшинстве, уголовники вполне могут использоваться администрацией лагерей в качестве дополнительного средства воздействия на них.

Айно Куусинен вспоминала: «Больше всего в дороге нам досаждали молодые уголовники. Они захватили верхние нары. Занимались там всяким непотребством, плевались, ругались матом и даже мочились на лежавших внизу».
В море было еще хуже. Элинор Липпер, отправленная на Колыму в конце 30-х, пишет, что «политические» «лежали, прижавшись друг к другу, на грязном полу трюма, потому что нары захватили уголовницы. Если одна из нас осмеливалась поднять голову, сверху на нее дождем летели рыбьи головы и потроха. Если какую-нибудь „блатнячку“ тошнило, блевотина лилась прямо на нас».

Энн Эпплбаум
ГУЛАГ: паутина большого террора

К слову, Айно Куусинен - не однофамилица, а самая что ни на есть супруга небезызвестного Отто Куусинена. Того самого Отто, что непосредственно в описываемые декабрьские дни 1939 года активно содействовал советизации Финляндии на должности главы абсолютно марионеточного "Народного правительства Финляндии". Содействовал тому, чтобы уголовницы могли мочиться не только на его жену (отказавшуюся дать показания против него на следствии), но и на других финнок. Содействовал активно, но, к счастью для финнок, безуспешно.


Типичная советская газета того периода


Но это так, штришок к моральному облику гвардии Коминтерна. Светлую память Отто Вильгельмовича и покой его праха мы отложим на десерт, это блюдо лучше подавать холодным, а пока вернёмся к перевоспитанию [врагов народа] через коллектив [блатарей].
Понятно, что 60 урок на 40 контриков и 20 урок на 80 - ситуации несколько разные.

Сгоняя Пятьдесят Восьмую в Особые лагеря, Сталин почти забавлялся своей силой. И без того они содержались у него как нельзя надёжней, - а он сам себя вздумал перехитрить - еще лучше сделать. Он думал - так будет страшней. А вышло наоборот.
Вся система подавления, разработанная при нём, была основана на разъединении недовольных; на том, чтоб они не взглянули друг другу в глаза, не сосчитались - сколько их; на том, чтобы внушить всем, и самим недовольным, что никаких недовольных нет, что есть только отдельные злобствующие обречённые одиночки с пустотой в душе.
Но в Особых лагерях недовольные встретились многотысячными массами. И сосчитались. И разобрались, что в душе у них отнюдь не пустота, а высшие представления о жизни, чем у тюремщиков; чем у их предателей; чем у теоретиков, объясняющих, почему им надо гнить в лагере.
Сперва такая новизна Особлага почти никому не была заметна. Внешне тянулось так, будто это продолжение ИТЛ. Только быстро скисли блатные, столпы лагерного режима и начальства. Но как будто жестокость надзирателей и увеличенная площадь БУРа восполняли эту потерю.
Однако вот что: скисли блатные - в лагере не стало воровства. В тумбочке оказалось можно оставить пайку. На ночь ботинки можно не класть под голову, можно бросить их на пол - и утром они будут там. Можно кисет с табаком оставить на ночь в тумбочке, не тереть его ночь в кармане под боком.
Кажется, это мелочи? Нет, огромно! Не стало воровства - и люди без подозрения и с симпатией посмотрели на своих соседей. Слушайте, ребята, а может мы правда того... политические?..

А. И. Солженицын
Архипелаг ГУЛАГ

Понятно, что пускать столь нездоровые тенденции на самотёк нельзя. Облегчение пресса уголовников должно было быть скомпенсировано усилением давления по другим направлениям. Кроме того, следовало воспрепятствовать очень уж массовому оттоку рецидива из лагерей. Вспомним, что ударникам золотодыбычи при Берзине полагались ощутимые зачёты, т.е. сокращение срока. На некоторую неоднозначность возникшей ситуации деликатно указывал один из депутатов Верховного Совета СССР:

Правильно ли вы предложили представить им список на освобождение этих заключенных? Они уходят с работы. Нельзя ли придумать какую-нибудь другую форму оценки их работы — награды и т.д.? Мы плохо делаем, мы нарушаем работу лагерей. Освобождение этим людям, конечно, нужно, но с точки зрения государственного хозяйства это плохо.
Нужно набрать таких людей 10 тысяч, набрано пока 2 тысячи. Будут освобождаться лучшие люди, а оставаться худшие.
Нельзя ли дело повернуть по-другому, чтобы люди эти оставались на работе — награды давать, ордена, может быть? А то мы их освободим, вернутся они к себе, снюхаются опять с уголовниками и пойдут по старой дорожке. В лагере атмосфера другая, там трудно испортиться. Я говорю о нашем решении: если по этому решению досрочно освобождать, эти люди опять по старой дорожке пойдут.
Может быть, так сказать: досрочно их сделать свободными от наказания с тем, чтобы они оставались на строительстве как вольнонаемные? А старое решение нам не подходит.
Давайте сегодня не утверждать этого проекта, а поручим Наркомвнуделу придумать другие средства, которые заставили бы людей остаться на месте. Досрочное снятие судимости — может быть, так сказать? — чтобы не было толчка к их отъезду. Семью нужно дать им привезти и режим для них изменить несколько, может быть, их вольнонаемными считать. Это, как у нас говорилось, — добровольно-принудительный заем, так и здесь — добровольно-принудительное оставление.


Из выступления И.В. Сталина на заседании Президиума Верховного Совета ССР «О досрочном освобождении заключенных» 25 августа 1938 года
ГАРФ. Ф. 7523. Оп. 67. Д. 1. Л. 5. Заверенная копия.


Идея хорошая, вполне в духе времени, но возникает небольшой процедурный вопрос: как так, людей же вроде бы уже осудили к каким-то наказаниям, им уже официально пообещали досрочное освобождение, как же теперь вдруг ни с того ни с сего хватать их за шиворот уже на пороге лагерной проходной? Ведь законность должна быть во всём, социалистическая законность, правильно?
Правильно. Если лагерный срок заканчивается раньше, чем нужно, ничего не мешает накрутить новый. Разумеется, в строгом соответствии с законом.

И пошли с приисков Колымы караваны невольников в Магадан, а то и во Владивосток на пересуд. Не думали же вы, что новые сроки им будут выписывать по телеграфу?

«Индигирка» вышла из колымского порта Нагаево 8 декабря 1939 года. Были последние дни навигации, морской путь в то время был единственным способом связи с «Большой землей», и магаданское начальство — а фактическим правителем там был НКВД — спешило доставить сотни зеков на пересуд во Владивосток. Навигация закрылась бы, и их пришлось держать на Колыме до мая 1940 года. Именно этим и объясняется, что грузовой теплоход, не предназначенный для перевозки людей, был забит ими под завязку.

Не стоит обманываться милым сердцу провинциальным названием "Индигирки" - импортозамещения в ней было ещё меньше, чем в "Сухом Суперджете". Это чисто американский грузовой теплоход с почти двадцатилетним пробегом (проплывом?), в девичестве "Лейк Галва".

На его борту находились 39 человек экипажа и 1134 пассажира. Из общего числа пассажиров 820 человек отправлялись во Владивосток на пересуд. Фактически это означало, что отбывшим сроки на Колыме добавляли новый — обычно от 5 лет и выше (для политических по стандартному обвинению по 58-й, антисоветской статье). Однако политические, по воспоминаниям очевидцев, составляли лишь около 20% перевозимых «Индигиркой» заключенных. Остальные были отпетыми уголовниками — то, что их везли на пересуд во Владивосток, а не судили на месте, в Магадане, означало, что они совершили тяжкие преступления (от бандитизма и убийств в лагере до воровства золота с приисков).

До Владивостока судно немного не дошло, 12 декабря 1939 года попав в сильный шторм и налетев на подводные скалы в Японском море. Дело житейское, в общем-то, и на этот случай "Индигирка", как и любой корабль, имела запас как спасательных кругов, так и шлюпок. Прыгнул с кругом в декабрьский океан - и плыви куда хочешь, только лапками перебирай, милое дело. Вот только количество этих спасательных средств соответствовало численности экипажа грузового судна, не проектировавшегося и не предназначавшегося для перевозок пассажиров.
По всей видимости, у "пассажиров" и не было особых иллюзий на этот счёт (грузовой трюм несколько отличается от кают даже третьего класса), поэтому сразу после катастрофы они попытались прорваться на палубу, резонно полагая, что там им будет выжить легче. У конвоиров НКВД, однако, было особое мнение по данному вопросу, и они просто встретили заключённых винтовочным огнём на поражение. Но понятно, что долго держать оборону от многократно превосходящего врага доблестные наркомвнудельцы не могли, поэтому приняли вполне ожидаемое решение бросить всё и бежать.
Пройдут полтора года - и такие же энкавэдешники примутся в числе первых удирать от наступающего вермахта, в спешке часто забывая даже взорвать мосты, находившиеся в зоне их ответственности. Но это будет далеко, почти за десять тысяч километров отсюда, а пока требовалось спешно решать менее глобальные вопросы.
Первая шлюпка с дядями стёпами ушла полупустой - под предлогом того, что они везли документы большой важности и посторонних с ними допускать было нельзя.
Увидав такую пьянку, экипаж бросил собственный корабль и отчалил на ещё менее заполненной лодке.
Ну, не совсем бросили, конечно. Доплыли до японских берегов и запросили помощи, прекрасно понимая, чем угрожает оставшимся в Советском Союзе семьям их возможное бегство.

Благодаря японцам и было спасено ещё почти четыре сотни "пассажиров", однако 745 человек погибли. Это всего вдвое меньше, чем утопло при крушении "Титаника", но о катастрофе "Индигирки" никто никогда не снимал и не снимет масштабного блокбастера.
На самом деле даже меньшинство спасшихся зэков создали ощутимые проблемы для советского консула в Японии Тихонова, вполне осознававшего, какие любопытные истории о своём колымском быте они могут рассказать газетчикам Страны восходящего солнца (и как это отразится на его собственной карьере).

Уже 13 декабря в Вакканай прибыл советский консул Тихонов. Он обошел русских и передал команду уничтожить все документы, партийные и комсомольские билеты, чтобы при обыске они не попали в руки японцам. Заключенным он велел представляться рабочими «Дальрыбопродукта»: мол, при пересуде им это зачтется. С роб, в которых были зеки, им было приказано спороть нашивки, а сама тюремная одежда была объявлена униформой рыбаков.
По всему Хоккайдо начался сбор одежды и личных вещей для потерпевших. Однако консул Тихонов предупредил советских граждан, чтобы те ничего не принимали от японцев. Он же настоял, чтобы их разместили в одном здании (бывшей школе), а не разобрали по отдельности по домам сердобольных японцев, как предлагали местные власти.


Как это всё до боли знакомо, не правда ли? Подумаешь, эка невидаль - вышел в море грузовой теплоход, под самую палубу набитый рыбаками словно консервная банка - сардинами. Вежливые японцы кивали и соглашались, не особенно настаивая на подробных разъяснениях и больше размышляя о том, как они будут ставить на место Америку через два года.
Белые нитки из официальной советской версии не то что выпирали, а просто волочились по земле и запутывались в ногах, поэтому при первой возможности счастливых "рыболовов" "эвакуировали" обратно на Родину. Не обошлось и без конфузов, объясняющих, почему Тихонов так воспротивился распределению спасённых по простым японским семьям - и настаивал на их концентрации в одном месте:

Наконец, спустя почти две недели за спасшимися с «Индигирки» пришел советский теплоход «Ильич». Людей посадили в автобусы и повезли в порт. «Мы во все глаза смотрели по сторонам: только сейчас мы увидели Японию. В витринах магазинов были выставлены мясные туши, окорока, колбасы, разные фрукты. Потом на "Ильиче" один из работников торгпредства сказал, что японцы специально устроили такую выставку. Сами они жили впроголодь, рис по крупинкам делили, а продукты из Токио привезли, чтобы русских ввести в заблуждение насчет истинного положения дел в стране», — вспоминала одна из женщин с «Индигирки».

Для полноты наслаждения этим фрагментом следует иметь в виду, что Хоккайдо по японским меркам являлся и является этаким захолустьем, местом компактного проживания древних аборигенов архипелага - айнов (нет, они не родственники жены Куусинена, просто тёзки). И вот эта-то японская Чукотка произвела на наших граждан настолько оглушительное впечатление своим изобилием, что работникам советского торгпредства пришлось спешно рассказывать очаровательные байки о продуктах, специально завезённых из Токио лишь для того, чтобы одурачить советских людей.


Казалось бы, при чём здесь День космонавтики?
А всё дело в том, что одним из пассажиров "Индигирки" должен был стать з/к Королёв. Тот самый, Сергей Павлович. Не тёзка, не родственник. Его тоже должны были отправить этим теплоходом на пересуд - но он опоздал на него, задержавшись в колымской больнице.
Окажись он на борту той посудины - и с вероятностью 2/3 Советский Союз остался бы без отца своей космической программы.



За какое же особо тяжкое преступление собирались пересуживать опасного бандита Королёва?
Это неправильная постановка вопроса. Правильно спрашивать не "за что?", а "зачем?"
Да затем, что эффективному менеджеру Лаврентию Павловичу Берии захотелось выслужиться перед Хозяином, перед надвигающейся войной преуспев в столь актуальной и высокотехнологичной отрасли, как самолётостроение. Вот Москва и истребовала Королёва для работы в шарашке.

К лету 1938 г. чекисты успели разгромить лучшие конструкторские коллективы, арестовать практически весь цвет советской авиационной мысли: Туполев, Егер, Петляков, Мясищев, Королев, Глушко, Чижевский, Бартини, Путилов, Стечкин, Неман… В почти полном составе было арестовано руководство КБ пермского авиамоторного завода. Чем-то особо приглянулся чекистам авиамоторный завод № 29 в Запорожье (линия французских «Гном-Рон») – там за три года сменилось пять главных конструкторов: Назаров, Владимиров, Филин, Туманский, Урмин. В тюремной «шарашке» создавал свой уникальный авиационный турбодизель Чаромский… И это те, кому повезло. Их арестовали, но не убили. К несчастью, повезло не всем. Только в 1938 году были расстреляны: начальник ЦАГИ Харламов, начальник НИИ ВВС комбриг Бажанов, начальник Главного управления ГВФ Ткачев, старейший авиаконструктор, создатель самолетов по типу «летающее крыло» Калинин, разработчики твердотопливных ракет Лангемак и Клейменов…

Придя на пост руководителя НКВД, товарищ Берия поработал над тем, чтобы укрепить инженерно-конструкторский актив, оказавшийся в его распоряжении. 10 января 1939 г. в структуре НКВД было создано «Особое техническое бюро» (ОТБ). «Берия добился обманным путем перед инстанцией («инстанция» – это Сталин, но произнести его имя авторы докладной записки, поданной на имя Хрущева 23 февраля 1955 г., все еще боятся) осуждения 307 авиа-специалистов заочно на разные сроки, указав, что рассмотрение этих дел в обычном порядке (т. е. арест, пыточный подвал, заседание «тройки». – М.С. ) нецелесообразно, т. к. это оторвет специалистов от их работы…» Работать предстояло за решеткой и под конвоем, в изоляции от коллег, родных и близких; за «пряник» в виде 20 граммов масла или места на нарах рядом с печкой и в ожидании «кнута», т. е. возможной отправки на таежный лесоповал за любую, реальную или вымышленную, провинность. Надо полагать, что если бы немецким инженерам в то время сказали, что их советские конкуренты обдумывают новые конструкция на тюремных нарах, в промежутках между допросами «с пристрастием» и в ожидании расстрельного приговора, то они бы сочли такой рассказ чрезмерно разнузданной антикоммунистической пропагандой…

М. С. Солонин
Новая хронология катастрофы

Ну, вот примерно из такого сора и вырос исторический полёт Гагарина, годовщину которого мы отмечаем сегодня. Как говорится - спасибо, что не расстреляли. А ведь запросто могли, вообще без проблем.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment