Lex_Divina (lex_divina) wrote,
Lex_Divina
lex_divina

Стена: быстрый способ улучшить жилищные условия

Хотя какие невозвращенцы? Какое бегство за границу? Благодаря введённой в те же тридцатые годы паспортной системе и миграция внутри страны стала возможно лишь исключительно с милостивого дозволения властей предержащих. Тогдашняя процедура получения прописки в другом городе в самом кратком изложении выглядела примерно так:

Евгении Николаевне пришлось пережить много волнений в связи с пропиской.

Начальник конструкторского бюро, в котором она начала работать, подполковник Ризин, высокий мужчина с тихим, журчащим голосом, с первых же дней стал вздыхать об ответственности начальника, принявшего работника с неоформленной пропиской. Ризин велел ей пойти в милицию, выдал справку о зачислении на работу.

Сотрудник районного отделения милиции взял у Евгении Николаевны паспорт и справки, велел прийти за ответом через три дня.

В назначенный день Евгения Николаевна вошла в полутемный коридор, где сидели ожидавшие приема люди с тем особым выражением лица, какое бывает лишь у пришедших в милицию по поводу паспортных и прописочных дел. Она подошла к окошечку. Женская рука с ногтями, покрытыми черно-красным лаком, протянула ей паспорт, спокойный голос сказал ей:

– Вам отказано.

Она заняла очередь, чтобы поговорить с начальником паспортного стола. Люди в очереди разговаривали шепотом, оглядываясь на проходивших по коридору служащих девиц с накрашенными губами, одетых в ватники и сапоги. Поскрипывая сапогами, неторопливо прошел человек в демисезонном пальто и в кепке, с выглядывавшим из-под кашне воротом военной гимнастерки, открыл ключиком то ли английский, то ли французский замок в двери, – это был Гришин, начальник паспортного стола. Начался прием. Евгения Николаевна заметила, что люди, дождавшись своей очереди, не радовались, как это обычно бывает после долгого ожидания, а, подходя к двери, озирались, словно собираясь в последнюю минуту бежать.

За время ожидания Евгения Николаевна наслушалась рассказов о дочерях, которых не прописали у матерей, о парализованной, которой было отказано в прописке у брата, о женщине, приехавшей ухаживать за инвалидом войны и не получившей прописки.

Евгения Николаевна вошла в кабинет Гришина. Он молча указал ей на стул, посмотрел ее бумаги, сказал:

– Вам ведь отказано, чего же вы хотите?

– Товарищ Гришин, – проговорила она, и голос ее дрожал, – поймите, ведь все это время мне не выдают карточек.

Он смотрел на нее неморгающими глазами, его широкое молодое лицо выражало задумчивое равнодушие.

– Товарищ Гришин, – сказала Женя, – подумайте сами, как получается. В Куйбышеве есть улица имени Шапошникова. Это мой отец, он один из зачинателей революционного движения в Самаре, а дочери его вы отказываете в прописке…

Спокойные глаза Гришина смотрели на нее: он слушал то, что она говорила.

– Вызов нужен, – сказал он. – Без вызова не пропишу.

– Я ведь работаю в военном учреждении, – сказала Женя.

– По вашим справкам этого не видно.

– А это поможет?

Он неохотно ответил:

– Возможно.

Утром Евгения Николаевна, придя на работу, сказала Ризину, что ей отказано в прописке, – он развел руками и зажурчал:

– Ах, дурачье, неужели не понимают, что вы для нас с первых дней стали необходимым работником, что вы выполняете работу оборонного характера.

– Вот-вот, – сказала Женя. – Он сказал, что надо справку о том, что наше учреждение подведомственно Наркомату обороны. Очень прошу вас, напишите, я вечером пойду с ней в милицию.

Через некоторое время Ризин подошел к Жене и виноватым голосом сказал:

– Надо, чтобы органы или милиция прислали запрос. Без запроса мне запрещено писать подобную справку.

Вечером она пошла в милицию и, высидев в очереди, ненавидя себя за искательную улыбку, стала просить Гришина запросить справку у Ризина.

– Никаких запросов я не собираюсь писать, – сказал Гришин.

Ризин, услышав об отказе Гришина, заохал, проговорил задумчиво:

– Знаете что, попросите его, пусть хотя бы по телефону меня запросит.

На следующий вечер Жене предстояла встреча с московским литератором Лимоновым, когда-то знавшим ее отца. Сразу же после работы она пошла в милицию, стала просить у сидевших в очереди, чтобы ей разрешили зайти к начальнику паспортного стола «буквально на минуточку», лишь задать вопрос. Люди пожимали плечами, отводили глаза. Она с обидой сказала:

– Ах так, ну что ж, кто последний?..

В этот день милицейские впечатления Жени были особенно тяжелыми. У женщины с отечными ногами в комнате у начальника паспортного стола сделался припадок, – она громко вскрикивала: «Я вас умоляю, я вас умоляю». Безрукий ругался у Гришина в комнате матерными словами, следующий за ним тоже шумел, донеслись его слова: «Не уйду». Но ушел он очень быстро. Во время этого шума одного лишь Гришина не было слышно, он ни разу не повысил голоса, казалось, его не было, – люди одни, сами по себе кричали, грозились.

Она просидела в очереди полтора часа и снова, ненавидя свое ласковое лицо и свое торопливое «большое спасибо», ответившие на малый кивок «садитесь», стала просить Гришина позвонить по телефону ее начальнику, – Ризин сперва сомневался, имеет ли он право дать справку без письменного запроса за номером и печатью, но потом согласился, – он напишет справку, указав: «В ответ на ваш устный запрос от такого-то числа такого-то месяца».

Евгения Николаевна положила перед Гришиным заранее заготовленную бумажку, где крупным выпуклым почерком она написала номер телефона, имя, отчество Ризина, его звание, его должность, а мелким почерком, в скобках: «Обеденный перерыв от и до». Но Гришин не взглянул на бумажку, положенную перед ним, сказал:

– Никаких запросов я делать не буду.

– Но почему же? – спросила она.

– Не положено.

– Подполковник Ризин говорит, что без запроса, хотя бы устного, он не имеет права давать справки.

– Раз не имеет права, пусть не пишет.

– Но как же мне быть?

– А я почем знаю.

Женя терялась от его спокойствия, – если б он сердился, раздражался ее бестолковостью, казалось, было бы легче. А он сидел, повернувшись вполоборота, не шевельнув веком, никуда не спешил.

Мужчины, разговаривая с Евгенией Николаевной, всегда замечали, что она красива, она всегда ощущала это. Но Гришин смотрел на нее так же, как на старух со слезящимися глазами и на инвалидов, – входя в его комнату, она уже не была человеком, молодой женщиной, лишь носителем просьбы.

Она терялась от своей слабости, от огромности его железобетонной силы. Евгения Николаевна шла по улице, спешила, опоздав к Лимонову больше чем на час, но, спеша, она уже не радовалась предстоящей встрече. Она ощущала запах милицейского коридора, в глазах ее стояли лица ожидавших, портрет Сталина, освещенный тусклым электричеством, и рядом Гришин. Гришин, спокойный, простой, вобравший в свою смертную душу всесилие государственного гранита.

Лимонов, толстый и высокий, большеголовый, с молодыми юношескими кудрями вокруг большой лысины, встретил ее радостно.

– А я боялся, что вы не придете, – говорил он, помогая снять Жене пальто.

Он стал расспрашивать ее об Александре Владимировне:

– Ваша мама еще со студенческих времен для меня стала образцом русской женщины с мужественной душой. Я о ней всегда в книгах пишу, то есть не собственно о ней, а вообще, словом, вы понимаете.

Понизив голос и оглянувшись на дверь, он спросил:

– Слышно ли что-нибудь о Дмитрии?

Потом они заговорили о живописи и вдвоем стали ругать Репина. Лимонов принялся жарить яичницу на электроплитке, сказал, что он лучший специалист по омлетам в стране, – повар из ресторана «Националь» учился у него.

– Ну как? – с тревогой спросил он, угощая Женю, и, вздохнув, добавил: – Грешен, люблю пожрать.

Как велик был гнет милицейских впечатлений! Придя в теплую, полную книг и журналов комнату Лимонова, куда вскоре пришли еще двое пожилых остроумных, любящих искусство людей, она все время холодеющим сердцем чувствовала Гришина.

Но велика сила свободного, умного слова, и Женя минутами забывала о Гришине, о тоскливых лицах в очереди. Казалось, ничего нет в жизни, кроме разговоров о Рублеве, о Пикассо, о стихах Ахматовой и Пастернака, драмах Булгакова.

Она вышла на улицу и сразу же забыла умные разговоры.

Гришин, Гришин… В квартире никто не говорил с ней о том, прописана ли она, никто не требовал предъявления паспорта с штампом о прописке. Но уже несколько дней ей казалось, что за ней следит старшая по квартире Глафира Дмитриевна, длинноносая, всегда ласковая, юркая женщина с вкрадчивым, беспредельно фальшивым голосом. Каждый раз, сталкиваясь с Глафирой Дмитриевной и глядя в ее темные, одновременно ласковые и угрюмые глаза, Женя пугалась. Ей казалось, что в ее отсутствие Глафира Дмитриевна с подобранным ключом забирается к ней в комнату, роется в ее бумагах, снимает копии с ее заявлений в милицию, читает письма.

Евгения Николаевна старалась бесшумно открывать дверь, ходила по коридору на цыпочках, боясь встретить старшую по квартире. Вот-вот та скажет ей: «Что ж это вы нарушаете законы, а я за вас отвечать должна?»

Утром Евгения Николаевна зашла в кабинет к Ризину, рассказала ему о своей очередной неудаче в паспортном столе.

– Помогите мне достать билет на пароход до Казани, а то меня, вероятно, погонят на торфоразработки за нарушение паспортного режима.

Она больше не просила его о справке, говорила насмешливо, зло.

Большой красивый человек с тихим голосом смотрел на нее, стыдясь своей робости. Она постоянно чувствовала на себе его тоскующий, нежный взгляд, он оглядывал ее плечи, ноги, шею, затылок, и она плечами, затылком чувствовала этот настойчивый, восхищенный взгляд. Но сила закона, определявшего движения исходящих и входящих бумаг, видимо, была нешуточная сила.

Днем Ризин подошел к Жене и молча положил на чертежный лист заветную справку.

Женя так же молча посмотрела на него, и слезы выступили на ее глазах.

– Я запросил через секретную часть, – сказал Ризин, – но не надеялся и вдруг получил санкцию начальника.

Сотрудники поздравляли ее, говорили: «Наконец-то кончились ваши мучения».

Она пошла в милицию. Люди в очереди кивали ей, некоторые стали ей знакомы, спрашивали: «Ну как?..»

Несколько голосов произнесли: «Пройдите без очереди… у вас ведь минутное дело, чего же опять ждать два часа».

Конторский стол, несгораемый шкаф, грубо раскрашенный под дерево коричневыми разводами, не показались ей такими угрюмыми, казенными.

Гришин смотрел, как торопливые пальцы Жени положили перед ним нужную бумагу, едва заметно, удовлетворенно кивнул:

– Ну что ж, оставьте паспорт, справки, через три дня в приемные часы получите документы в регистратуре.

Голос его звучал по-обычному, но светлые глаза Гришина, показалось Жене, приветливо улыбнулись.

Она шла к дому и думала, что Гришин оказался таким же человеком, как все, – смог сделать хорошее и улыбнулся. Он оказался не бессердечен, – и ей стало неловко за все то плохое, что она думала о начальнике паспортного стола.

Через три дня большая женская рука с черно-красными лакированными ногтями протянула ей из окошечка паспорт с аккуратно вложенными в него бумагами. Женя прочла четким почерком написанную резолюцию: «В прописке отказать, как не имеющей отношения к данной жилплощади».

В.С. Гроссман
Жизнь и судьба

Моим современникам, избалованным вегетарианским институтом уведомительной (а не разрешительной) регистрации, эта сцена может показаться какой-то чрезмерной, пересоленной, гротескной. Чего ради терпеть такие мучения, если можно жить где угодно, раз в месяц суя десятку участковому?
При Брежневе - да, так и поступали. А вот при Сталине чаще выходило иначе.

Жена штукатура, родом из раскулаченных, в юности спаслась в городе, где пристроилась домработницей в партийную семью. Хозяин оказался "вредным элементом", и ей предложили за ним приглядывать. За услуги после уничтожения "вредной семьи" ей помогли "выдвинуться", назначив подавальщицей в самой закрытой столовой города. Во время оккупации она служила при немцах в офицерской столовой и, должно быть, осуществляла связь с партизанами, потому что именно тогда познакомилась с будущим штукатуром. Когда мы жили вместе, она была не у дел по болезни и подрабатывала у меня, помогая по хозяйству. Целую зиму она преданно служила мне, а весной, когда потянуло свежим ветром, не выдержала и донесла в милицию, что я живу без прописки, а моя хозяйка, "бывшая власовка", спекулирует комнатой. Она надеялась, что мою хозяйку выселят, а меня пропишут и тем самым обеспечат ей вечный заработок. Когда оказалось, что выехала я, а не "власовка", слезам и раскаянию не было предела. Слезы перемежались с жалобами, что ее перестали пускать в учреждение, где она служила подавальщицей, не то она бы добилась моей прописки и уничтожения всех врагов.

Н.Я. Мандельштам
Вторая книга

О, нужно как следует окунуться в живительную атмосферу тридцатых годов, чтобы понять всю горечь знаменитой воландовской фразы о том, что москвичи - люди как люди, квартирный вопрос их только испортил!
Из-за чего, например, процитированная выше Надежда Мандельштам оказалась вынуждена мыкаться по чужим углам на птичьих правах? Из-за того, что была женой репрессированного. Она так и вспоминает: "Комнату Сурков мне добыл, и я получила от нее ключ. Мне кажется, что запрет на предоставление комнаты наложил "некто в штатском", во всяком случае ордера я не получила. Сурков дал мне соответствующее объяснение: "Они говорят, что вы добровольно уехали из Москвы". Мне ставилось в вину, что я не подверглась аресту и ссылке (меня просто выгнали из Москвы, объяснив в специальном кабинете милиции, чтобы я убиралась). Формула "добровольный отъезд" означала отказ в прописке."

А после чего отправили на Колыму Мандельштама, который в силу своего здоровья физически не мог там выжить (и умер ещё под Владивостоком в первые месяцы)? После доноса Ставского - советского писателя, чиновника, ветерана и стукача. Как писатель он, разумеется, давно забыт, да и в те годы не особо-то славился, зато обладал отличной биографией - разнорабочий, каратель, разведчик, особист, редактор. Идеальная кандидатура на место генерального секретаря Союза писателей, которое он и занял в 1936 году. Интересно, что в этом, прямо скажем, горячем и скользком креслице он отлично пересидел весь Большой террор, что весьма красноречиво говорит нам о гибкости позвоночника Владимира Петровича.
Разумеется, в качестве руководителя Союза писателей он писал. Доносы. На Шолохова, на того же Мандельштама - т.е. на людей, которые, в отличие от самого Ставского, в отдельном представлении сегодня не нуждаются. У Шолохова "крыша" оказалась получше, поэтому он уцелел, хотя за ним и была установлена слежка, а вот Мандельштаму покровительствовал Бухарин, сам расстрелянный 15 марта 1938 года.
И уже 16 марта того же года (на следующий же день!) Ставский строчит донос Ежову на Мандельштама. Откуда такая спешка?

Ставский был заинтересован в квартире Мандельштама. Не для себя, конечно, а для своего друга Николая Костарева, участника гражданской войны, писателя-очеркиста. Костарева подселили в одну комнату квартиры Мандельштамов на время их отсутствия. В другой комнате продолжала жить мать Надежды Мандельштам. Живя то Савелово, то в Калинине, Мандельштамы часто наведывались в Москву, бывали в Ленинграде. Конечно, Мандельштаму, слава богу, пока нельзя жить в Москве. Но, кто его знает, что может случиться. Мандельштам рвется читать стихи о Сталине. А вдруг эти стихи придутся ко двору? И тогда плакала квартира для Костарева.

Вновь предоставим слово Надежде Яковлевне:

Все это я смутно понимала всегда, но выявилось оно с полной отчетливостью, как знание, в первые дни моего одиночества, когда надо мной издевался писатель-генерал по фамилии Костырев. Его вселил к нам в квартиру Ставский, дав гарантию, что он уедет, когда понадобится вторая комната, то есть по возвращении Мандельштама. Я получила временную прописку (на один или два месяца) в проходной комнате у моей матери, а он, шествуя в свою, произносил: "В Биробиджан этих стерв". В конце концов он выбросил меня на улицу, не дав дожить срока, через особую комнатку в милиции, где сидит представитель органов.

Н.Я. Мандельштам
Вторая книга

Видите, как логично. Ставский подселяет своего дружка в московскую квартиру Мандельштамов, заверяя, что тот съедет, едва Осип Эмильевич вернётся. Учитывая, за какие именно стихи Осип Эмильевич был сослан, возвращение его в Москву вообще не предусматривалось, однако в мае 1937 года истёк срок его ссылки. Это что же теперь, Костареву терять вторую комнату в московской квартире, или, боже упаси, вообще уезжать, как он обещал ранее?
Вот здесь и приходит на выручку дружище Ставский.




Но не только Мандельштам получил билет до Колымы на почве жилищного конфликта. С аналогичного доноса началась лагерная одиссея другого известного колымчанина, Варлама Шаламова.

Заявление Коробова Михаила Арсеньевича во фракцию ВКП (б) 1-го МГУ
24 сентября 1927 г.

Во фракцию ВКП (б) 1го Моск. Гос. Университета
Члена ВКП (б) агента хоз-правового
отделения, студента Совправа
(зачетная книжка № 612, п/б № 0051846)
Коробова Михаила Арсеньевича

Заявление
Настоящим прошу выяснить социальное происхождение и положение по документам, находящимся в Университете, студента Совправа судебного отд. II курса гр-на Шаламова В. За время пребывания в прошлом 1926-27 уч. году в одной семинарской группе с тов. Шаламовым мы все считали, что он рабочий, так как он выдавал себя за такового. Мне известно, что он в прошлом году получал стипендию и пользовался общежитием. В прошлом учебном году Шаламов не вызывал подозрений по своему поведению в групппе. Однако, летние каникулы дали возможность случайно установить социальную принадлежность Шаламова. Я каникулы провел в г. Вологде и неожиданно встретил там же Шаламова. Был поражен этим обстоятельством потому, что в беседах с ним я говорил ему, что я Вологодский. Он же в Университете, в группе и беседах со мною назывался рабочим-кожевником какого-то подмосковного завода.

Факт встречив Вологде мне показался подозрительным и тем более тогда, когда Шаламов сказал мне при встрече, что он Вологодский уроженец и что адрес его жительства «Соборная гора, дом 2 кв. 2». Я очень хорошо знал, что дом этот церковный и поэтому сообразил, что Шаламов имеет какое-либо отношение к вологодскому духовенству. На следующий же день от ряда партийных тов. я установил, что Шаламов, наш студент, является сыном соборного дьякона, который во время из’ятия церковных ценностей выступал в качестве ярого противника указанного мероприятия Советской власти. Студент Шаламов В. связь с родителями не порвал. Если же и работал где-либо на заводе в качестве рабочего, то это было ни больше, ни меньше, как прием временной социальной перекраски, расчитанной на поступление в ВУЗ.

Я считаю, что таким «рабочим», как Шаламов, не только не следует давать и общежития, но и не место в Университете, особенно на факультете Советского права. Есть более достойные люди, которые из-за таких находятся в ожидании поступления учиться.

Надеюсь на принятие соответствующих мер по изложенному мною в настоящем Заявлении.

К сему <подпись нрзб>
1927 г. 24 Сентября

Изложенные факты
подтверждаю к[ан]д[идат] ВКП (б) № 482 студент
1 МГУ межд фта 3 курса
Ф. Писконкель

В чем же аналогичность доноса?
А в движущих мотивах, откровенно раскрываемых самим Коробовым в частном письме, которое я сейчас без малейших колебаний вытряхну на свет божий, Нургалиев же разрешил:

Насколько мне известно, этот “рабочий-кожевник” (эти слова подчеркнуты прямой линией простым карандашом, тем же, что написано само письмо; вероятно, самим Коробовым – С. А.) живет в Черкасском общежитии – во-первых и получает стипендию – во-вторых. Моя к тебе просьба выяснить факт – получает ли он стипендию – я же не могу довериться своей памяти – и почему и затем как он указывал свое положение и происхождение при поступлении в ВУЗ. С нашей стороны будет весьма нечестно, если мы не откроем перед организациями Университета “проделки Скапена”. Узнай, сообщи и мы вместе со студентом III курса международного отделения Писконкелем – напишем заявление. Только до-поры до-времени, чтобы это не было всеобщим разговором среди ребят знающих Шаламова, пока не уместно и не удобно».

...Видишь-ли, Антон, жена моя подала заявление в Покровский рабфак о приеме-переводе с вологодского рабфака. Вологодский рабфак ходатайствует об этом и прислал туда все документы на ее. Как полагается, формализм и горячка во время приемного периода существуют во всех учебных заведениях в той или иной степени. Мне самому хочется здесь пожить подольше (больше заработать и отдохнуть) и не хочется ехать в Москву за тем, чтобы устраивать жену, как это делается обыкновенно. Личное присутствие, правда, всегда имеет большое преимущество перед бумажным, но мне, кажется, можно бы этого избежать.


Вот и вся причина доноса. Жена Коробова хочет перевестись с Вологодского рабфака на Покровский (т.е. МГУшный, носивший имя историка М.Н. Покровского), но перевод затягивается из-за отсутствия свободных мест в общежитии. И тут случайно выясняется, что одно из этих мест занимает Варлам Шаламов, скрывший при поступлении на юрфак МГУ своё происхождение из семьи священника (в обязательной анкете абитуриента коротко указав, что его отец - инвалид, так как тот действительно полностью ослеп к тому времени). Что делает Михаил Коробов в этой ситуации? Разумеется, он пишет донос на Шаламова - и тот предсказуемо изгоняется из университета, а вскоре после этого отправляется в лагерь. Пока ещё довольно мягкий лагерь, не колымский, а вишерский, но уже оставляющий несмываемую чёрную метку, по которой его повторно сгребут в 1937.



Сам Коробов, к слову, 23 апреля 1936 года был арестован и получил по ОСО 5 лет за контрреволюционную троцкистскую деятельность. Мягкость приговора резко контрастирует с убойностью обвинения (за КРТД легко оформляли расстрел) и намекает, что на следствии тот вёл себя так, как от него ждали. Парнишке в итоге повезло - он не только прошёл следствие до того, как было санкционировано широкое применение пыток, но и освободился за два месяца до начала войны, во время которой обвиняемых по таким статьям задерживали в лагерях до её окончания. А о том, что представляли собой лагеря военных лет, хорошо показал в своих рассказах герой его университетского доноса.

Вот и попробуйте в таких условиях пожить без прописки. Да вас ваши же соседи первыми и заложат в милицию. Не из гражданских чувств даже (хотя бывали и идейные), а чисто прагматически: в случае выселения любого жильца коммунальной квартиры (или комнаты в общежитии) первыми претендентами на улучшение жилищных условий за счёт освободившейся площади будут его бывшие соседи. Напиши куда следует - и получи дополнительную комнату! И так за тобой твои же соседи уследят лучше любого НКВД. Добро пожаловать в Советский Союз!

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 21 comments