Lex_Divina (lex_divina) wrote,
Lex_Divina
lex_divina

В Стране Дураков есть волшебное поле

Лиса села на хвост, облизнулась:
– Я тебе сейчас объясню. В Стране Дураков есть волшебное поле – называется Поле Чудес… На этом поле выкопай ямку, скажи три раза: «Крекс, фекс, пекс», – положи в ямку золотой, засыпь землёй, сверху посыпь солью, полей хорошенько и иди спать. Наутро из ямки вырастет небольшое деревце, на нём вместо листьев будут висеть золотые монеты. Понятно?
Буратино даже подпрыгнул:
– Врёшь!
– Идём, Базилио, – обиженно свернув нос, сказала лиса, – нам не верят – и не надо…
– Нет, нет, – закричал Буратино, – верю, верю!.. Идёмте скорее в Страну Дураков!..


Полагаю, нет нужды приводить здесь окончание этого известного эпизода из "Приключений Буратино". Все и так знают, чем закончилась идея приумножать капитал подобным образом.
Однако менее известно, что буквально за два года до написания Алексеем Толстым этой сказки советское правительство вполне успешно сумело вырастить золото именно что на полях. Причём ему даже не потребовалось предварительно закапывать туда никаких монет. Только людей.

Скорбным триумфом Торгсина стал страшный 1933 год. Счастлив был тот, кому было что сдать в Торгсин. В 1933 году люди принесли в Торгсин 45 т чистого золота и почти 2 т серебра. На эти средства они приобрели, по неполным данным, 235 000 т муки, 65 000 т крупы и риса, 25 000 т сахара. В 1933 году продукты составляли 80% всех проданных в Торгсине товаров, причем на дешевую ржаную муку приходилась почти половина всех продаж. Умиравшие от голода меняли свои скудные сбережения на хлеб. Зеркальные магазины деликатесов терялись среди мучных торгсиновских лабазов и дерюги мешков с мукой. Анализ цен Торгсина свидетельствует о том, что во время голода советское государство продавало продовольствие своим гражданам в среднем в три раза дороже, чем за границу.

Изящная схема, не правда ли?
1. Изымаешь у крестьян большую часть урожая.
2. Скапливаешь его на своих элеваторах и хранилищах (попутно гноя под открытым небом миллионы пудов).
3. После того, как крестьяне начинают массово вымирать, а горожане - падать в голодные обмороки, открываешь сеть магазинов, где рис и рожь продаются только за золото и валюту.
4. PROFIT!

К слову, не нужно удивляться тому, что гражданам СССР это нехитрое питание (выращенное самими же гражданами СССР) продавалось втрое дороже, чем иностранцам. Ведь на зарубежных рынках необходимо было конкурировать. Иностранцев требовалось заинтересовать. Им необходимо было предложить такую цену, чтобы они купили у тебя, а не у твоего соседа.
Точно так же, например, одни и те же советские автомобили на внутреннем рынке стоили в разы дороже, чем для заграничных покупателей.



В Советском Союзе 1933 года государству же ни с кем конкурировать не приходилось. Никакого импорта продовольствия не было и не могло быть из-за государственной монополии на внешнюю торговлю. Крестьяне, доведённые до людоедства и трупоедства, миллионами вымиравшие вместе с детьми, тоже не слишком склонны были заваливать колхозные рынки дешёвыми продуктами.
В этих условиях советское государство занялось банальнейшей спекуляцией, втридорога продавая отнятое у колхозников зерно горожанам за последние оставшиеся у них фамильные драгоценности.

Происходило это сразу после сентябрьского пленума ЦК ВКП(б) 1932 года, участники которого питались отнюдь не только чёрным хлебом.
Для питания 500 участников в течение 18 дней было затребовано для продовольственного отдела ЦИК СССР 93 наименования продуктов: 2,5 т мяса, 1,5 т свинины, 6,9 т колбас, кур, рябчиков, индеек, гусей, ветчины разной; более 4 тонн рыбы (лососина, севрюга, судак и т. д.); 300 кг паюсной икры; 600 кг швейцарского сыра; 1,5 т масла сливочного, топленого, соленого; 15 000 яиц, а также крупы, фрукты, овощи, ягоды, грибы, молочные продукты, чай, кофе, какао, шоколадные конфеты, папиросы, трубочный табак и т. д.

Разумеется, ни золота, ни иностранной валюты, ни даже советских рублей за эти яства с участников пленума не требовали. Но не стоит спешить с выводом о том, что в разгар самого страшного голода последних трёхсот лет они пировали на халяву. За икру и швейцарский сыр они должны были платить абсолютно рабским пресмыканием перед Сталиным. А к должникам по этому обязательству в 1937-1938 годах в двери стучали коллекторы в синих фуражках с краповыми околышами.

Обжиралась до одышки в те годы, разумеется, не только партийная номенклатура. Далеко не бедствовал уже упомянутый автор "Приключений Буратино", так ловко (хотя, наверное, невольно) обыгравший в детской сказке историю Торгсина.

В последний раз я случайно встретился с ним в ноябре 1936 года, в Париже. Я сидел однажды вечером в большом людном кафе, он тоже оказался в нем, - зачем-то приехал в Париж, где не был со времени отъезда своего сперва в Берлин, потом в Москву, - издалека увидал меня и прислал мне с гарсоном клочок бумажки: "Иван, я здесь, хочешь видеть меня? А. Толстой". Я встал и пошел в ту сторону, которую указал мне гарсон. Он тоже уже шел навстречу мне и, как только мы сошлись, тотчас закрякал своим столь знакомым мне смешком и забормотал: "Можно тебя поцеловать? Не боишься большевика?" - спросил он, вполне откровенно насмехаясь над своим большевизмом, и с такой же откровенностью, той же скороговоркой и продолжал разговор еще на ходу:
- Страшно рад видеть тебя и спешу тебе сказать, до каких же пор ты будешь тут сидеть, дожидаясь нищей старости? В Москве тебя с колоколами бы встретили, ты представить себе не можешь, как тебя любят, как тебя читают в России…
Я перебил, шутя:
- Как же это с колоколами, ведь они у вас запрещены.
Он забормотал сердито, но с горячей сердечностью:
- Не придирайся, пожалуйста, к словам. Ты и представить себе не можешь, как бы ты жил, ты знаешь, как я, например, живу? У меня целое поместье в Царском Селе, у меня три автомобиля… У меня такой набор драгоценных английских трубок, каких у самого английского короля нету… Ты что ж, воображаешь, что тебе на сто лет хватит твоей Нобелевской премии?

И.А. Бунин.
Третий Толстой

Естественно, и писателям все эти приятные мелочи жизни доставались не бесплатно.

«С той минуты, как мы стали гостями чекистов, для нас начался коммунизм. Ни за что не платим. Копченые колбасы. Сыры. Икра. Фрукты. Вина. Коньяк. Ем, пью и вспоминаю, как добирался до Москвы. Всюду вдоль полотна стояли оборванные, босые люди. Кожа да кости. Все тянут руки к проходящим вагонам. У всех на губах одно слово: хлеб, хлеб, хлеб».
Это - из воспоминаний Александра Авдеенко о его поездке на Беломорканал в составе группы из 120 писателей и других деятелей искусства. Результатом этой творческой командировки стала уникальная коллективная книга "Беломорско-Балтийский канал имени Сталина". Вот её создание и стало платой за копчёные колбасы, за сыры, за икру, за фрукты, за вина и за коньяк, которыми наслаждались писатели, лениво поглядывая из окна вагона на истощённых людей, умолявших подать им хотя бы корочку хлеба.

Дабы понять, что это была за книга и о чём, достаточно внимательно прочесть пару коротких отрывков из неё.

Высаживались на Массельге, шли через сугробы, по извилистой тропе. Останавливались на краю гигантской канавы. Это и есть второе отделение. По обе стороны – холмы, скалы, узкие карьеры. Наступает вечер. Прибывшие первыми занимают оборудованные и утепленные палатки с двойным брезентом, с железными печками и окнами. Но фаланги все едут и едут. Уже нехватает палаток. Раскидывают брезент на снегу. Уже нехватает и брезентов.
А фаланги все прибывают.
Фаланга седьмых (7-е отделение) развела костры на снегу, и первую ночь ударники спали между костром и сугробом.
* * *

Седьмого января начался первый день штурма Водораздела.
Короткие дни морозят, «морозят от всех сердцов». Вьюги носятся над Водоразделом. Всего много в этой стране – скалы, воды, лесу, всего кроме удобств.
Всюду, куда ни взглянешь, видишь председателя центрального штаба штурма. Про него говорят, что он торчит над строительством «точно зенит». Он переезжает с места на место, разговаривает, спорит, выбирает людей, решительных и смелых. Он яростно свергает противные делу обстоятельства, обрушивается на них, мнет их. Он возлагает, доверяет, приказывает, беспокоит.
Появилась на трассе выездная типография «Перековки». Вы наверное знаете эти выездные типографии: две бостонки, тискальный станок, три реала с шрифтами, полбоченка краски и несколько тюков бумаги. Все это укладывается на один грузовик вместе с редактором и сотрудниками. Однако ж сколько беспокойства причиняет этот нехитрый грузовик с типографским имуществом. Стучат бостонки, валики жирно шипят. Рисуют ударников, печатают их письма, указания, стихи, жалобы.
Утром в бараках на постелях вы находите свежие номера газеты, и если вам вчера не верилось, что вы сплоховали, то сегодня вас газета убедит и «препояшет».
Постоянно над вами висит или красная доска или орден черепахи, а ей, черепахе, очень холодно в этих снежных равнинах, очень невесело.
А сами себя ударники беспокоят больше всего остального. Они разглядывают себя, свои мускулы, руки, разум. Ох, достается нашему разуму! Его сжимают, тискают со всех сторон, заставляют работать так, как он до сих пор никогда не работал.
Почти все бригады уходят на штурм задолго до развода. Они идут усталые, невыспавшиеся, перебраниваясь друг с другом, глядя в землю. Но стоит им только встать на свое рабочее место, хватить в себя воздух, «унизанный достижениями в смысле дошибить отсталость», – и всяческая усталость исчезла, они трудятся, пока не успокоит их ночь или пока не обвеет утро.

Беломорско-Балтийский канал имени Сталина: История строительства, 1931—1934 гг.

Видите, как вдохновляюще. Советские писатели, наевшись фруктов и напившись винца, с огоньком описывают, как люди, проведшие ночь в январе под открытым небом в снегу на расстеленном брезенте, увлечённо и с азартом вгрызаются в работу, "пока не успокоит их ночь или пока не обвеет утро". Нельзя не умилиться и заботе чекистов о своих подопечных: даже выездную типографию им на трассе организовали! Чтоб, понимаешь, можно было прямо в карельской тайге читать о том, как жить стало лучше и веселее. Даже в барак свой лагерный возвращаться не нужно - доставка газет прямо к рабочему месту! Это ли не сервис? Это ли не забота о трудящихся?

А писателям - напоминание. О том, что завтра любой из них может оказаться там же, с кайлом в руках и нормой в два кубометра гранитной скалы в день. Уже без колбаски с икрой, но зато с премиальным пирожком для ударников.




Как бы и что бы ни думал сейчас Белый, до тошноты отравленный самим собой — каким стал, каким его сделали, но жила и даже старалась укрепиться в нем все та же изначальная человеческая потребность верить, что он не самый худший. Что как раз он и есть не самый худший: он столько помнит случаев, когда мог сделать зло, другие делали, а он нет или не так охотно, как другие!

Но быть не худшим среди тех, там, куда попал Белый, совсем не сложно. Хотя бы не старайся сам, не лютуй сам, без приказа, и вообще не мсти вчерашним товарищам по голоду и лагерным мукам за грязную свою сытость, колбасу немецкую и мундир немецкий — и ты уже лучше многих.

И совсем не сложно, не трудно было хотя бы помнить, как было тебе самому два месяца или две недели назад, когда тебя вот так же гнали на форштат работать и подыхать. Прежде чем сделал хотя бы одно движение, сначала должен показать себе, проявить в гаснущем сознании всю операцию, все действие руками, ногами, телом — от начала до конца. Представил, и уже кажется тебе, что проделал то, что громко, матерно приказывают, а сам, оказывается, все еще лежишь на земле или неподвижно стоишь над носилками, над бревном, над лопатой. Тебе кажется, что ты что-то делаешь, а им — что упрямишься, придуриваешься, вот он на тебя уже налетел, набросился, уже вбивает, вколачивает через твои кости, в твое ватное сознание боль, муку. И пристреливает. Нет, это не тебя, это другого, рядом. Но сейчас и тебя, сейчас!.. Тех, кто у воды, кто должен вытаскивать бревна, тех сталкивают с кромки льда в Березину длинными шестами, и они выползают на берег, облепленные почерневшими шинелями, но вылезти имеешь право лишь с бревном: волокут осклизлые, как трупы, или уже оледеневшие и тоже скользкие, тяжеленные бревна на берег, вцепившись синими руками, прильнув — слизь к слизи, а глаза все равно пылают…

А ты здесь, по эту сторону, где все гады, но где тепло, сухо, где сытно и тебя не убивают, не бьют, не сталкивают шестом туда, откуда недавно выкарабкался… Нет, сам ты не станешь ничего делать и даже, что прикажут, не все выполнишь, как хочется немецким командирам, но ты по эту сторону, и все, что тут происходит, делают, что задумывают делать, — все ляжет и на тебя.

А. М. Адамович
Каратели
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments