Lex_Divina (lex_divina) wrote,
Lex_Divina
lex_divina

Одессея Жоржа Сименона

Прошлый фотопост, конечно, был несерьёзным, но в каждой шутке есть только доля шутки, а всё остальное - щемящая тоска о том, до какой степени некритично люди готовы воспринимать те или иные доказательства только потому, что они укладываются в давно сформированную картину мира в их голове.

Одесса в разгар голодомора
Судя по первому снимку Жорж Сименон делал свои фотографии в 20-х числах июня 1933 г. На этот месяц приходится пик смертности от так называемого украинского голодомора. Судя по снимкам, ни одного смертельно голодающего ни в самой Одессе, ни по дороге знаменитый писатель не встретил. И это меня не удивляет - многомиллионная голодная смертность на Украине в 1933 г., которая вроде бы именно в этот месяц собирала свою основную жатву - современный миф.












Люди на фотографиях действительно не производят впечатления заморенных голодом. Но, кажется, и автор записи, и большая часть её комментаторов напрочь забыли старую добрую английскую пословицу о разнице между отсутствием доказательств и доказательством отсутствия. Простая, элементарная, очевидная формальная логика должна нам подсказать, что наличие на одесских улицах сытых довольных людей в 1933 году вообще никак не опровергает утверждения о жесточайшем голоде на Украине (а также Северном Кавказе, Казахстане и ряде других регионов) в те годы.

Для начала зададимся простым теоретическим вопросом: а какие ещё люди могли попасть в объектив иностранного корреспондента, посетившего Советский Союз в 30-е годы? Нищие? Оборванные? Голодные? Умирающие? Если кто не в курсе, то в те годы за "распространение клеветы о голоде в СССР" расстреливали.
Но это советских граждан Сталину расстреливать было легко и удобно, а иностранных знаменитостей-то так легко не прихлопнешь. На родине будут ждать их возвращения в срок. Кроме того, какой Сталину вообще интерес пускать в страну иностранцев, чтобы затем их репрессировать? Тут со своими-то ОГПУ-НКВД едва справляется. Нет, раз уж приехал европейский писатель - необходимо обеспечить ему такой приём, чтобы произвести наилучшее впечатление. И чтобы он не просто вернулся домой вовремя и с комфортом, но и как следует прорекламировал у себя Советский Союз.

Именно поэтому никакие голодные люди не только не могли оказаться на кадрах ВИП-туриста - они не должны были вообще попасться ему на глаза. Но ведь если голод в те годы был действительно настолько массовым, как утверждает современная историческая наука (которую не следует путать и смешивать с политической пропагандой), как же можно было укрыть его проявления от взора неглупого иностранного гостя? Выдающиеся способности нашего царства-государства в деле построения потёмкинских деревень общеизвестны, но ведь Одесса же - не такая деревня? Её-то ведь не только для фото построили?



Примерно так мыслят те, кто полагает вышеприведённые фотографии исчерпывающими доказательствами украинского благополучия в 1933 году. К сожалению, на этом шаге их познавательный порыв останавливается с чувством глубокого внутреннего удовлетворения. А почему бы не полюбопытствовать - как вообще проходил визит Сименона в Одессу? Как он добирался, какие места посетил? Какие впечатления у него остались? Он же, в конце концов, писатель, а не фотограф! Неужели в его творчестве этот экзотический вояж никак не отразился.

Разумеется, отразился. И, разумеется, републикаторы этих фотографий чаще всего не заморачиваются выяснением характера этого отражения. И, разумеется, вы прекрасно догадываетесь, почему.

Но сперва мне бы хотелось провести небольшую экскурсию по удивительному миру советского культурного туризма 1930-х годов.



Прежде всего стоит отметить, что персон уровня Драйзера, Жида, Роллана, Фейхтвангера и Сименона неотступно пасли товарищи в штатском. Разумеется, так, чтобы это не бросалось в глаза. Но имелись у них и вполне открытые соглядатаи - их собственные гиды-переводчики из ВОКСа. Само собой, гостеприимный Советский Союз не мог бросить на произвол судьбы дорогих гостей, не владеющих трудным для освоения русским языком! Конечно, им охотно (и почти бесплатно - почему почти, будет показано ниже) предоставлялись квалифицированные переводчики - хотя чаще переводчицы, учитывая половую принадлежность подавляющего большинства заезжих селебретиз. Настолько охотно, что отказ от их услуг, мягко говоря, не приветствовался.

Драйзер почти ничего не знал о Советском Союзе, но и он слышал-таки о потемкинских деревнях. На правах желанного гостя писатель напористо добивался гарантий, что ему не будут пускать пыль в глаза. Он потребовал разрешения на длительное путешествие, чтобы «увидеть настоящую, неофициальную Россию, например голодный район в Поволжье»{398}.[32] Как кажется, он вовсе не присутствовал на Конгрессе друзей, появившись лишь на одном из приемов ВОКСа в честь делегатов.

Вместо того чтобы сидеть на конгрессе, Драйзер отправился в 11-недельное путешествие (с 4 ноября 1927-го по 13 января 1928 года), побывав не только в Москве и Ленинграде, но и в Нижнем Новгороде, Киеве, Харькове, Ростове-на-Дону, в Закавказье и Крыму. По прибытии в Москву Драйзер продолжал угрожать срывом пиар-кампании, героем которой являлся, если ему не будет предоставлена хотя бы какая-то степень независимости при путешествии по СССР. Каменева была очень недовольна тем, что Драйзер решил не полагаться исключительно на гидов ВОКСа, а нанял еще и личного секретаря.

Это была 34-летняя американка Рут Эпперсон Кеннел, жившая в Москве к тому времени уже пять лет и занимавшаяся литературными делами, начиная от переводов драйзеровской прозы для Госиздата и кончая работой в библиотеке Коминтерна. Не будучи коммунисткой, Кеннел тем не менее всю сознательную жизнь придерживалась левых убеждений и в тот момент стояла куда ближе к коммунистической ортодоксии, чем Драйзер. Ее очарованность русской культурой была совсем не такой амбивалентной, как у Драйзера; во времена «холодной войны она посвятила свою карьеру сочинению детских книжек, призванных развеять культурные предубеждения против русских{399}. Кеннел знала русский язык и советскую жизнь так, как мало кто из американцев в то время, и как раз тогда – отчасти под разъедающим влиянием скептицизма Драйзера – у нее начался кризис веры, так что вскоре после отъезда писателя и она навсегда покинула СССР.

Позже Кеннел описывала, как Драйзер в «воинственном настроении» прикатил на санях в правление ВОКСа ругаться с Каменевой. Спорили в основном о намерении Драйзера нанять Кеннел на должность секретаря:

Госпожа Каменева, сестра Льва Троцкого и директор [ВОКСа], сразу же выразила свое неодобрение по поводу приглашения на работу нового секретаря без совета с ними. Вполне понятно, что она возражала против личного секретаря, неподотчетного ВОКСу… Недоверчиво косясь на меня своими близорукими глазами, она заявила по-русски:
– Она не совсем советская женщина.
– Что она там говорит на этом тарабарском языке? – взвился Драйзер.
До того как я успела ответить, Тревис [Тривас], гид ВОКСа, протеже Каменевой, тут же перевел ему:
– Она совсем не советская женщина.
– Что вы понимаете под «советской женщиной»?
– Это означает, – отвечал Тревис вкрадчиво, – не совсем благонадежная.
Каменева, прекрасно говорившая по-английски, поспешила объяснить:
– Я имела в виду, что она беспартийный технический работник…
– Великолепно! – прервал ее Драйзер. – Отличная рекомендация.
– Но, – протестовала она, – вам понадобится гид и устный переводчик, а товарищ Тревис полностью подготовлен для работы в обоих этих качествах.
Американский делегат повысил голос до крика:
– Вы обещали мне личного секретаря и персональное путешествие. Если я не получу того, чего хочу, клянусь Богом, я уеду, а вы все можете катиться к черту!{400},[33]

Драйзер добился своего, но Каменева, воспользовавшись его возрастом и ипохондрией, нашла возможность наблюдать за поездкой писателя, прикомандировав к нему врача Софию Давидовскую. Кеннел знала ее как политически благонадежного домашнего доктора в знаменитой гостинице «Люкс» – резиденции Коминтерна, где жила и сама Кеннел. «Дави», как называл ее Драйзер, навлекала на себя его гнев своим добросовестным наблюдением за ним, но Кеннел характеризовала ее как «славную, надежную женщину»; в конце путешествия «она согласилась не писать в отчете ничего предосудительного обо мне, а я обещала не говорить ничего плохого о ней»{401}.

Майкл Дэвид-Фокс
Витрины великого эксперимента
Культурная дипломатия Советского Союза и его западные гости, 1921-1941 годы

Забегая вперёд, отметим, что вытребованная Драйзером льгота (иметь собственного, а не только навязанного ВОКСом) переводчика была уникальной - больше так, насколько мне известно, никому не повезло, и уж точно этой возможности был лишён Сименон. Объяснение данному обстоятельству, видимо, следует искать во времени действия: 1927 год - это излёт НЭПа, в магазинах ещё остаются какие-то продукты, а привычный нам советский тоталитаризм только начинает складываться. Поэтому можно позволить Драйзеру немного позаглядывать за парадный фасад - в конце концов, всего пять лет назад завершился страшный голод в Поволжье, который тогда ещё никем не скрывался.


Обзор политического состояния СССР за декабрь 1927 г. (по данным ОГПУ)
т. Трилиссеру


Очереди за продуктами и мануфактурой стали бытовым явлением (Центр, Белоруссия, Поволжье, Закавказье), также обычны давки и скандалы. Отмечен ряд случаев, когда стоявшие в очереди женщины падали в обморок (Саратов, СКК). В связи с этим наблюдаются разговоры среди работниц и жен рабочих: «Как подумаешь идти в ЦРК, так сердце замирает, того и смотри раздавят» (Сталинград). «За десятью фунтами муки приходится убивать целый день, бросаешь хозяйство, муж придет с работы, а обед не готов» (поселок при заводе «Красный Октябрь»), Грубое обращение и злоупотребления продавцов также отражаются на настроении рабочих. Очень часто продавцы «по знакомству» отпускают товары без отметки в кооперативных книжках. Отмечен также случай, когда на глазах у покупателей продавцы убирали мануфактуру, заявляя: «Мануфактуру вы не получите, так как товар нам самим нужен» (Пенза). В связи с ростом недовольства за истекший период мели место несколько эксцессов. В Белоруссии в одном из лабазов толпа вышибла дверь, причем в суматохе было похищено несколько мешков муки. В Саратове стоявшие в очереди (всего стояло 500 человек) ворвались в магазин и опрокинули прилавок; аналогичные факты имеют место в Пензенской губ. и в Батуме. На рабочих собраниях доклады кооперативов встречаются резкой критикой и категорическими требованиями «улучшить снабжение».

В декабре месяце снабжение продуктами продовольствия по ряду районов ухудшилось (Иваново-Вознесенск, Белоруссия, Урал), местами ощущается острый недостаток продуктов (Владимирская, Тверская губ.), также заметно ухудшилось [снабжение] товарами первой необходимости (мануфактурой, обувью и т.п.).

В Могилевском, Полоцком и особенно Оршанском округах (Белоруссия), частично пораженных недородом, остро ощущается продовольственный кризис. В Пугляевском сельсовете Оршанского округа 75% бедняков и середняков хлеба не имеют и покупают его на рынке. Отмечены случаи, когда для приобретения хлеба маломощные слои деревни распродают скот (Полоцкий округ). В гор. Орше у лабаза Хлебопродукта ежедневно стоит очередь крестьян по 200 человек.

Острый недостаток в низовой кооперации промтоваров, в первую очередь мануфактуры, а также мыла, соли, чая, оконного стекла и проч., продолжает вызывать сильное недовольство широких слоев деревни. Получаемый в небольших количествах сельскими кооперативами товар быстро расхватывается населением; в отдельных случаях приходится вызывать милицию, чтобы поддержать порядок при отпуске товаров (Барнаульский округ). В ряде районов крестьяне ежедневно приходят в кооперацию справляться, не получилось ли товара (Томский округ и др.). Практикуемый отпуск мануфактуры исключительно членам кооперации вызывает сильное недовольство остального некооперативного населения. «Государство не отпускает товар потому, что хочет кооперировать население на 100%» (Томский округ). В Болотнинском районе Томского округа отсутствие товаров в кооперации создало у населения настроение о неустойчивости денег.



Зам. пред. ОГПУ Ягода
За начальника СОУ Начальник ИНФО ОГПУ Алексеев

ЦА ФСБ РФ Ф. 2. Оп. 5. Д. 386. Л. 1-44. Заверенная копия.


Ситуация, как видите, совершенно пасторальная в сравнении с 1922 годом (и 1933, но тогда об этом ещё не знали). Такие годы в сталинскую эпоху считались благополучными, да и сейчас никому не придёт в голову утверждать, что в 1927 страну охватил голод. Поэтому Драйзер получил такую свободу в составлении своего маршрута, которая его последователям уже и не снилась. При этом, конечно, не следует думать, что ему позволили мотаться по Советскому Союзу совершенно бесконтрольно, как по какой-нибудь там Америке или Финляндии. Обратите внимание на последнюю фразу процитированного отрывка: "в конце путешествия «она согласилась не писать в отчете ничего предосудительного обо мне, а я обещала не говорить ничего плохого о ней»". То есть выбранная самим Драйзером независимая переводчица вполне открыто договаривается с навязанной ВОКСовской о том, что в составляемом по итогам поездки отчёте они умолчат об имевших место конфликтах и разногласиях. Какой же отчёт имеется в виду? Да тот самый, который составлялся по итогам каждого такого визита, после чего отправлялся - правильно, в ОГПУ. Ведь именно ОГПУ ведало оформлением виз, и в случае ненадлежащего поведения гостя легко и надолго могло закрыт ему всякую возможность легального въезда в СССР. То есть хочешь приезжать в СССР - изволь писать и говорить о нём только то, что тебе разрешат. Причём контроль твоих публичных выступлений будет проводиться и длительное время после возвращения домой.
Естественно, одной лишь угрозы запрета на въезд было недостаточно: уж если высокий гость решил пойти на обострение отношений - то он и сам наверняка не загорится желанием приезжать вновь. Так что для него это и не санкция вовсе. Однако есть и другие рычаги. Это - и полностью контролируемая система рабски послушных СМИ (как внутрисоветских, так и прикормленных иностранных), готовая по одному попыхиванию трубки развернуть оголтелую травлю любого, кого укажут. Это - и финансовые рычаги. Ведь приглашались в СССР лишь так называемые попутчики, то есть писатели, творчество которых находилось в общем русле социалистической политики, и книги которых издавались у нас большими тиражами - с выплатой соответствующих отчислений их авторам. Говоришь, что от тебя хотят - продолжаешь их получать, начинаешь выкаблучиваться - лови порцию грязных газетных оскорблений вместо причитающегося роялти.



При этом, само собой, кроме отчёта итогового официального, советские гиды на постоянной основе негласно передавали кураторам из ОГПУ информацию о своих подопечных. Это не было вопросом личной инициативы - они обязаны были так поступать под угрозой утраты довольно престижного статуса переводчика, работающего с иностранцами. Конечно, личные факторы никто не отменял, и у них имелась возможность в каких-то пределах умалчивать о тех или иных попытках своих клиентов заплыть за буйки, но все прекрасно понимали, что драйзеры приезжают и уезжают, а они - остаются. И если зарубежный гость после своего возвращения домой примется разоблачать реалии социалистического рая - к ответственности привлекут в первую очередь того, кто так некачественно представил ему СССР.

Кстати, у тогдашней руководительницы ВОКСа Каменевой не случайно знакомая фамилия. Более того, не случайна и её девичья фамилия - Бронштейн. Поразительно, но при таких вводных данных ей удалось пережить 1937 год - расстреляют её только в 1941 году, в лучших традициях социалистической законности:

5 сентября 1941 года по указанию народного комиссара внутренних дел СССР Л. П. Берия и его заместителя Б. З. Кобулова 1-й спецотдел совместно с тюремным управлением НКВД СССР составил список на 170 заключённых, ранее осуждённых за контрреволюционные преступления и отбывавших наказание в Орловской тюрьме. Подписанный начальником 1-го спецотдела Л. Ф. Баштаковым и главой тюремного управления М. И. Никольским, список включал краткое изложение установочных данных на каждого заключённого; в отношении 76 человек указывалось, что, находясь в тюрьме, они занимаются проведением антисоветской агитации[3]. Как впоследствии сообщил Баштаков, инициатором составления списка был Кобулов, он же принимал непосредственное участие в его процессе. Именно Кобуловым выполнялись в списке различного рода пометки, а также определялась судьба каждого заключённого[4].
На следующий день, 6 сентября, Берия направил письмо с приложенным к нему списком на имя председателя ГКО СССР И. В. Сталина, ходатайствуя о применении к приведённым в перечне лицам высшей меры наказания — расстрела. В тексте письма нарком внутренних дел назвал перечисленных заключённых «наиболее озлобленной частью» содержащихся в Орловской тюрьме и указал на то, что эти люди «ведут пораженческую агитацию и пытаются подготовить побеги для возобновления подрывной работы». Рассмотрение представленных материалов Берия предложил поручить Военной коллегией Верховного суда (ВКВС) СССР. В тот же день Сталин, поддержавший предложение Берия, подписал постановление № ГКО-634сс, санкционировав применение высшей меры наказания к 170 заключённым, «разновременно осуждённым за террористическую, шпионско-диверсионную и иную контрреволюционную работу»[5].
8 сентября 1941 года, как и предполагалось, ВКВС СССР в составе В. В. Ульриха (председатель Коллегии), Д. Я. Кандыбина и В. В Буканова без возбуждения уголовного дела и проведения каких-либо разбирательств вынесла расстрельный приговор в отношении 161 заключённого по статье 58-10 части 2 УК РСФСР[5]. Остальные девять человек, числившиеся в списке, к тому времени, как оказалось, уже не находились в Орловской тюрьме — некоторые умерли, другие были освобождены после пересмотра их дел. Так, расстрелян был даже Борис Ворович, которого ещё 28 мая де-юре оправдали, однако по неизвестным причинам продолжали содержать в орловской тюрьме. Причиной этой и других ошибок стало то, что составление списка происходило в спешке, а данные не подвергались проверке[6].


Здесь очень подошла бы сцена из сиквела "Утомлённых солнцем" с массовым расстрелом политзэков ввиду приближения вермахта, но Никита Сергеевич слишком уж преуспел в копирастии, посему пускай получает рекламу в другом месте.

Но вернёмся к нашим видным туристам. К началу 30-х годов всю эта расхлябанность драйзеровского формата причесали и прикрутили. Не было уже не только никаких независимых гидов, но и никаких отступлений от жёсткой программы экскурсий, планируемой заранее. Успела сформироваться целая инфраструктура образцово-показательных объектов, главной функцией которых была именно декларативно-демонстрационная - пускать пыль в глаза как иностранцам, так и собственным гражданам (которых, конечно, на экскурсии туда не водили, зато давали подробные завлекательные описания в газетах). Классический пример подобного объекта - Болшевская трудовая коммуна. Да-да, та самая, в которой беспризорники под чутким руководством видного НКВДшника М. С. Погребинского (в 1937 году застрелится сам, трезво представляя, какое обращение ждёт его в застенках родного учреждения после неминуемого ареста).

Это как раз про его коммуну будет снят первый советский звуковой фильм.




Так сложилась система воспитания в коммуне. В её основу легли принципы, незыблемо соблюдаемые в коммуне за все годы её существования: полное доверие к воспитанникам, свобода действий — приход и уход из коммуны добровольные, самоуправление, никакого нажима сверху, обязательные труд и учёба, получение как минимум семилетнего образования, выбор любой профессии по желанию и способностям. Система
получила название «перековка».
Сначала в коммуне организовали две кустарные мастерские — столярную и сапожную. В одной вручную делали табуретки, в другой — также вручную шили спортивную обувь.
Постепенно производство усложнялось. Через два года приступили к созданию обувной фабрики. Машины получали со старых московских обувных заводов. Чинили обувь для жителей Костина. Это давало прибыль всего пять-шесть рублей в месяц, так как много резали и портили. В следующем году открыли очень маленькую, в одну комнату, трикотажную мастерскую, а вскоре построили и трикотажную фабрику. Первым производственным зданием, выстроенным по проекту архитекторов, был коньковый завод, вступивший в строй в 1929 году.
В июне 1930 года заложили обувную фабрику, а в августе 1931-го — спортдеревообделочную. На ней стали осваивать производство теннисных ракеток и лыж. 1 сентября 1933 года вступил в строй учебный комбинат. Он давал возможность получить не только среднее, но и среднетехническое и высшее образования. В нём размещались школа-десятилетка, школа ФЗО, техникум, рабфак, планово-экономические курсы, три курса вуза, изостудия. Оборудованы химическая лаборатория, физический кабинет, кинозал, два больших чертёжных зала, механическая мастерская, двухсветный спортивный зал.
К середине 30-х годов коммунские фабрики представляли собой высокорентабельное производство спортивного профиля. Продукция Болшевской трудкоммуны — коньки, лыжи, спортивная одежда и обувь, теннисные ракетки — расходилась по всей стране и пользовалась высоким спросом. Трудовая коммуна не только не расходовала на своё содержание государственных средств, но и получала сотни тысяч чистого дохода. Выпуск спортивного инвентаря в последние годы существования коммуны достигал суммы в несколько десятков миллионов рублей.


Ну просто пятый сон Веры Павловны какой-то. Что же, не было на самом деле всего этого? Отчего же, было. Просто было и ещё кое-что, о чём редко вспоминают. И что хорошо объясняет причины, почему этот дивный город-сад в 1937 году разогнали к чёртовой матери - вместо того, чтобы распространить его успешный опыт на всю страну.

Что касается условий содержания и предоставлявшихся возможностей, Болшево и другие коммуны ОГПУ были поистине уникальными даже среди тех сиротских приютов и исправительных колоний, которые объявлялись образцовыми или просто хорошо организованными учреждениями. Между детскими домами существовали огромные различия, как и в случае с другими институтами советского социального обеспечения, но суровые наказания, а также низкий (а то и просто ужасающий) уровень материальных условий содержания находившихся под опекой государства малолетних преступников считались нормой{503}. Тем не менее болшевские «достижения» были неподдельными и заслуживают подробного рассмотрения, поскольку большинство иностранцев весьма трудно было поразить, не имея для этого оснований. Отчасти зарубежных гостей поражало как раз то, что делало данное учреждение исключительным: идиллическое пространство бывшей помещичьей усадьбы с отличным оборудованием, хорошим поваром и кортами для тенниса, который на Западе считался дорогим, элитарным видом спорта. Но ничто из этого не имело бы значения, если бы не замечательные трансформации беспризорников, наркоманов и преступников, которых Болшево принимало во все возраставших количествах (32 человека в 1925 году, 96 – в 1927-м, 197 – в 1929-м, 655 – в 1930 году и, после массового притока, 1200 человек в 1931-м и 2200 – в 1933 году) и которых здесь быстро «приводили в порядок» (выражение Горького о Соловках): давали образование и превращали в высококвалифицированных рабочих. Они получали прибыль от участия в производстве пользовавшихся большим спросом товаров: спортивного инвентаря, оборудования и одежды. В 1932 году коммуна им. Дзержинского в Харькове произвела первые фотоаппараты «ФЭД» – очень хороший советский аналог «Лейки», название которого представляло собой инициалы самого Дзержинского. Многие бывшие коммунары продолжали работать на предприятиях после своего «выпуска», другие бывшие малолетние преступники становились талантливыми спортсменами, актерами и музыкантами. Причем некоторые предоставлявшиеся им возможности были, безусловно, выше, чем даже в самых элитных закрытых учебных заведениях Запада. Отчасти оттого, что слава этого учреждения распространилась за рубежом, начиная с конца 1920-х годов известные ученые, писатели, представители партийной интеллигенции регулярно появлялись в коммуне. Например, здесь бывали сатирики Ильф и Петров, а Бухарин даже прочел в 1935 году лекцию. Музыкальным образованием в колонии, которая могла похвастаться хорошими хором и оркестром, руководил выпускник консерватории по классу фортепьяно А.Г. Двейрин{504}.

Именно дети производили на гостей самое большое впечатление. Профессиональный американский инженер Зара Уиткин посетил в 1932 году одно из дочерних по отношению к Болшевской колонии учреждений – коммуну им. Дзержинского под Харьковом – и увидел там «лучшее современное оборудование» и помещения «в значительно лучшем состоянии, чем многие из фабрик для взрослых рабочих, из тех, что мы уже видели». Но что действительно «сильно взволновало» американских гостей – это настроение и дух детей, поющих советские военные песни. «После импровизированной приветственной концертной программы мальчики и девочки с живыми и счастливыми лицами толпились вокруг нас, задавая бесчисленные вопросы»{505}. Одно из наиболее устойчивых достижений даже не было очевидным в период существования коммуны: поразительное количество «выпускников» вышли на волю, чтобы занять видные должности педагогов, главных инженеров, директоров фабрик и писателей, из чего следует, что некоторые получили высшее образование. Сопровождавшие иностранцев лица не уставали повторять, что в этих учреждениях не было ни тюремных заборов, ни охранников. Как обнаружила Катриона Келли, среди большого числа советских сиротских приютов и «детских садов нового типа» в 1920-х годах были и такие, в которых действовало «подлинное самоуправление»{506}.

Болшевская официальная история, написанная одновременно и с целью демонстрации иностранным гостям, и для включения (как мы увидим далее) в советскую культуру, концентрировалась вокруг гуманной социализации через формирование нужной среды: неожиданное доверие, оказываемое коммунарам, добровольный характер членства в коммуне (как и в некоторых показательных тюрьмах, куда водили иностранцев), полное самоуправление самих детей и возвышающая роль труда. Эта версия истории коммуны не была полностью лживой, однако она была неполной. Подобно многим другим партийным ячейкам и органам партийного контроля в 1920-х годах, Болшево вырабатывало эффективные методы самодисциплины и горизонтального взаимного наблюдения, т.е. слежки друг за другом. Ситуация выглядела весьма иронично, при том что покровителем коммуны выступало ОГПУ – средоточие жесткой вертикали надзора и наказания в советском обществе. Эта форма горизонтальной самодисциплины развивалась на уровне рядовых членов «коллектива», который, вслед за каноническими произведениями Макаренко конца 1930-х, стал считаться «основным элементом советского общества»{508}. Иерархическое устройство Болшевской коммуны в печати не афишировалось (как и та роль, которую играл доход от торговых операций коммуны в социализации детей и которую приписывали исключительно труду). В произведениях Макаренко детские трудовые коммуны 1920-х годов, созданные ВЧК/ОГПУ, продолжали существовать только внутри теории коллектива, в структуре самоопределения советского общества.

Сущность бесспорного успеха Болшевской коммуны состояла в ее исключительном положении и в том, как в ней сочетались вертикальные и горизонтальные меры дисциплинарного воздействия, скрытые от внимательных глаз общественности. Требуются своего рода детективные навыки, для того чтобы систематизировать дисциплинарные методы, практиковавшиеся в Болшево. В коммуне существовало не так много правил, но они были довольно жесткими; чем больше преимуществ давало членство в коммуне, тем суровее было наказание за нарушение действовавшего здесь кодекса. Бывший коммунар М.Ф. Соколов-Овчинников вспоминал в автобиографии, как накануне грозившей ему первой «изоляции» в «концлагере» Погребинский беседовал с ним в тюрьме ГПУ. Если он попадет в Болшево, то должен будет соблюдать пять «заповедей»: не воровать, не пить, не «нюхать» (некоторые бездомные дети нюхали кокаин), не играть в азартные игры и беспрекословно подчиняться общему собранию коллектива. При условии соблюдения этих правил ему обещали, что его криминальное прошлое будет забыто и он получит все гражданские права после «выпуска». Как отметил Гётц Хиллиг, эффективная практика, во-первых, полного разрыва коммунаров с прошлой жизнью, а во-вторых, их участия в труде и учебе не была изобретена Погребинским, но использовалась еще в 1924 году в возглавляемой Мелиховым коммуне им. Розы Люксембург. Тех, кто нарушал правила, иногда «изолировали», иногда отсылали назад в московские тюрьмы или места их прежнего заключения на временное или постоянное содержание{509}. Угроза лишения прекрасных условий жизни в коммуне являлась для детей, пожалуй, основным стимулом к изменению поведения.

Майкл Дэвид-Фокс
Витрины великого эксперимента
Культурная дипломатия Советского Союза и его западные гости, 1921-1941 годы

О том, какими были условия содержания в других, не столь образцово-показательных детдомах, более подробно рассказывает Николай Сванидзе:



Вот поэтому в Болшевской коммуне не было насилия и издевательств. Они там просто не требовались. Все содержавшиеся там дети и так помнили, откуда пришли. Из каких учреждений. С какими порядками. И никогда не забывали о том, как легко могут туда вернуться, если будут вести себя недостаточно хорошо.
Это классическая схема со злым и добрым полицейскими. Невозможно понять, как доброму следаку удаётся раскалывать обвиняемых, если не учитывать наличие злого. Невозможно объяснить, почему видные большевики во время открытых московских процессов признавались в совершении немыслимых преступлений и в шпионаже на все разведки мира, если не помнить о том, как их обрабатывали в тюрьме.

Но и это ещё не всё. Образцовой была не только коммуна, но и коммунары. Туда изначально отбирали наиболее способных детей. Да, отбирали из тюрем, детских домов, детприёмников. Не из элитных школ. Но всё-таки это были лучшие из трудных. И это ещё одна веская причина того, почему болшевский опыт нельзя было отмасштабировать на уровень всего Советского Союза.

Однако далеко не каждый считался способным измениться. Отбор новых коммунаров проводился «строго и тщательно». Вполне закономерно, что данным вопросом заинтересовалась благожелательно настроенная немецкая журналистка Ленка фон Кёрбер, которая много писала о советской реформе уголовного права. Она обнаружила, что предварительным условием полного успеха этого предприятия был тот факт, что каждый новый член коммуны тщательно отбирался во время посещения тюрем: отбирали только «честных воров», которые могли держать слово, иначе говоря – таких детей, которые смогли бы вписаться в коммунарскую систему круговой поруки{516}.

Майкл Дэвид-Фокс
Витрины великого эксперимента
Культурная дипломатия Советского Союза и его западные гости, 1921-1941 годы

Я уж не говорю о том, что именно усилиями ЧК-ОГПУ-НКВД социальное дно Советского Союза регулярно пополнялось беспризорниками отнюдь не из маргинальных, а из вполне нормальных, полноценных, но попавших под каток репрессий семей. А любой педагог прекрасно знает, насколько колоссальна разница между ребёнком, изначально воспитывавшимся в здоровой атмосфере, но потерявшим маму и папу в какой-нибудь катастрофе, - и тем, кто с самых пелёнок не видел ничего, кроме пьяных харь оскотинившейся родни.

Вот только иностранным гостям никто таких тонкостей не разъяснял, разумеется. И они развешивали уши, увозя домой гроздья лапши на тему того, каких успехов добился СССР в деле воспитания нового человека.

А в самом СССР в 1938 году после ареста за антисоветскую агитацию в пересыльной тюрьме умер Григорий Белых, автор легендарной "Республики ШКИД". Ему тогда было 32 года.
Вот и перековался.

В 1957 году полностью реабилитирован.
Tags: голод
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 18 comments