Lex_Divina (lex_divina) wrote,
Lex_Divina
lex_divina

Или ада Жоржа Сименона

Даже шпионы Ли Сын Мана не смогут скрыть то, что увидели на севере. У всех есть работа, работа стала легче, доходы высоки, все хорошо едят, одеваются и живут с удобствами.

Из речи Ким Ир Сена о коммунистическом образовании (1958 год)



Итак, в прошлый раз мы остановились на рассказе о Болшевской трудовой коммуне как ярком примере образцово-показательных учреждений, предназначенных для произведения благоприятного впечатления как на внешний мир (посредством туризма), так и на советское общество (посредством СМИ). Разумеется, одним Болшевом витрина социализма тогда не исчерпывалась.

Один английский турист во время визита в профилакторий для бывших проституток узнал от директора о ликвидации проституции в СССР, но убедился в том, что это не так, тем же вечером на московском вокзале. Семпер ярко описывает визит американского ученого Оуэна Латтимора, много писавшего о Китае и Монголии. Он приехал в СССР в 1935 году во главе группы американских экономистов и бизнесменов, интересовавшихся советским сельским хозяйством, и посетил специально рекомендованный колхоз. Пораженные внушительными цифрами и фактами («Сколько гектаров! Как много тракторов!»), американцы строчили в блокнотах массивными золотыми ручками. Однако их восторг заметно убавился во время долгого посещения другого, запущенного и грязного хозяйства, где они не увидели никого за работой, но выслушали ворох сбивчивых объяснений и оправданий. Семпер вспоминала: «Я не знала, куда деваться от стыда»{339}.

В действительности восторженное легковерие, описанное Холландером, и возмущение, вызванное скверно организованным визитом в какую-нибудь «дыру», которое описывает Семпер, являлись обычными реакциями, отчеты о которых постоянно встречаются в советских архивных источниках. Сама система определения объектов, подходящих для посещения иностранцами (в дополнение к общему кризису деревни после коллективизации), отчасти была причиной некоторых из этих неудач. Списки удобопоказуемых колхозов и совхозов с приложением инструкции о том, как до них добраться, направлялись в ВОКС правлениями этих хозяйств, которые в целом указали десять колхозов и столько же совхозов в Московской области, снабдив список лаконичными примечаниями, как, например: «новый скотный двор по американскому типу», «настроение колхозников – здоровое, бодрое». В мае 1931 года Отдел по приему иностранцев ВОКСа утвердил максимально сокращенный список: «Мы теперь имеем для посещений три колхоза, указанных нам Колхозцентром». Советская деревня была опустошена массовыми высылками раскулаченных в период коллективизации конца 1920-х – начала 1930-х годов. Принимая во внимание природу советской бюрократии, число учреждений, необходимых для выполнения программы посещений, и все ведомственные уровни, через которые должны были пройти рекомендации (от тех, кто инспектировал или хорошо знал колхозы, до Колхозцентра, ВОКСа или «Интуриста» и ниже – до отдельных гидов), не приходится удивляться тому, что и в одобренных к визитам хозяйствах могли обнаружиться условия, далекие от благоприятных. При этом «показательные» колхозы, конечно, сохранялись – так, в 1934 году группа из Австрии посетила «южные плантации, показательные совхозы, колхозы и др. сельскохозяйственные и агрономические заведения»{340}. Отсюда ясно, что небольшое число образцовых объектов выделялось из более широкой группы колхозов, разрешенных к показу иностранцам, – и так же обстояло дело с другими объектами показа. Один гид-переводчик, возивший американцев по голодным селам вокруг Киева в 1934 году, вспоминал, что у него был список из трех презентабельных колхозов и что в каждом случае он должен был за день по плохой телефонной связи предупреждать председателя колхоза о приезде{341}.

Майкл Дэвид-Фокс
Витрины великого эксперимента
Культурная дипломатия Советского Союза и его западные гости, 1921-1941 годы








А что же представляла собой работа этих самых ВОКСовских гидов? Предлагаю воспользоваться информацией из первых уст.

Нашей первой остановкой должна была быть Тула. Делегаты теребили меня всякими вопросами бытового характера — сколько часов мы будем ехать, когда они смогут отправить письма в Англию, как им достать бумаги, открыток, марок, какая это станция и проч.

Через несколько минут из «царского» вагона пришли Слуцкий и Хмара, прошли в одно из купе и вызвали меня.
— Мы хотим побеседовать с делегатами, переводите.

Постепенно наше купе заполнилось англичанами. Слуцкий задавал вопросы об их профсоюзной жизни, нормах выработки, членских взносах, заработной плате. Вопросы ставились очень дипломатически, с целью натравить шахтеров на шахтовладельцев, на профсоюзных вождей. В Англии нет единой заработной платы, в каждом районе существуют свои ставки и свои законы. Слуцкий же агитировал за введение единой зарплаты. Хмара интересовался ходом забастовки, ругал предательство социал-демократических вождей, что, видимо, было не по душе большинству делегатов, так как они почти все принадлежали к лейбор парти. Я переводила по мере своих сил, но два или три раза споткнулась на специальных терминах — а их было очень много. Внезапно Слуцкий меня поправил на чистейшем английском языке. Я поразилась: для чего же тогда ему нужен был мой перевод? И одновременно поняла, что должна держать ухо востро. И не только в его присутствии. Два делегата Улльяма и Ллойд Дэвис оказались английскими коммунистами. Не понимая ни слова по-русски, они тем не менее следили за каждым словом моего перевода и, если я допускала хоть малейшее уклонение от «марксистского анализа» и «классового подхода», они без всякой церемонии меня прерывали и поправляли.

* * *

На одной из станций, где мы не должны были высаживаться, был предположен летучий митинг, т. е. англичане должны были произнести речи из окна вагона во время стоянки поезда. Рабочие стояли плотной толпой под нашими окнами, так что свободно можно было дотронуться рукой до их голов и плеч. Мистер Вольтон стал держать речь. Вдруг несколько рабочих крикнули:
— Да какой это рабочий! Воротничок, галстук, тоже рабочий!
Я перевела это замечание делегатам, сгрудившимся около окон. Вольтон моментально сорвал с себя и галстук, и воротничок.
— Товарищи, верьте мне, я такой же простой рабочий, как и вы.
Игельстром громко перевела его слова. Толпа довольно заворчала. Вдруг в окно влетела сложенная вчетверо записка. Кто ее бросил, я не видала. Стоявший со мной рядом делегат наклонился, развернул ее. Протянул мне:
— Что там написано?
В записке неровным почерком было выведено:
«Товарищи агличани, вас усе обманують. Нам сдесь совецкая власть веревку на шею надела, никакой жисти нету. Помогите, братишечки, раскажите там у вас в Англии, что мы здесь зря погибаем.»
— Ну что же вы не переводите, товарищ Солоневич?
Я оглянулась. Плечо к плечу со мной стоял Слуцкий. Он, оказывается, все время был тут и прочел записку одновременно со мной. У меня замерло сердце. Что же мне делать? Как перевести?
Должно быть, Слуцкий и в самом деле прочел на моем лице возможность провала. Он спокойно взял у меня записку из рук и сказал англичанину:
— Это наши горняки вас приветствуют, товарищ. И жалеют, что вы тут не остановитесь.

Все это было делом нескольких секунд. Не знаю, заметил ли англичанин мое смущение, но после этого маленького случая он избегал при Слуцком задавать мне какие-либо «вольные» вопросы.

* * *

Раздался страшный гул, взрывали динамитом пласты. Делегаты очень интересовались техническими вопросами, толщиной пластов, электровозами, которые теперь как раз стали входить в Донбассе, и условиями труда… Вдруг, слева появилась женщина коногон. Наши англичане насторожились.
— Oh, camrade Tamara, один вопрос. Допускается ли в советских шахтах женский труд?

Я перевела вопрос директору шахты. В его глазах на минуту промелькнуло смущение, но он тотчас же ответил:
— Нет, у нас женщины под землей никогда не допускаются к работе.
— Oh, well, но вот там только что прошла женщина с лошадью.

Я вопросительно посмотрела на директора. Как то он теперь выкрутится?
— А это так, случайно… Она принесла мужу завтрак и он попросил ее повести лошадь на водопой.
— Странно, очень странно. Ведь в Англии женщины никогда не допускаются под землю.

На этот раз пронесло… Позже я узнала, что и в этой шахте и на соседних, и вообще во всем Донбассе женщины работают под землей наравне с мужчинами. А в последующие годы, женский труд стал применяться в совершенно неслыханных размерах. Англичан, конечно, обманули самым нахальным образом. Но думаю, что у них все же зародилось сомнение по поводу женщины, принесшей завтрак своему мужу.

Усталые и грязные поднялись мы на гора (как называют поверхность русские горняки). Клеть на минуту задержалась, и мы стояли у сквозных дощатых стенок ее и смотрели, как мимо проходила новая смена. Одетые в лохмотья в рваные гимнастерки и брюки, горняки мрачно и недовольно смотрели на английских делегатов. Мистер Джоймс улыбнулся, крикнул им что то и показал золотые зубы.

— Ишь, сволочь, во рту золото носит, а мы с голоду дохнем.

У меня захолонуло внутри. Ведь правда, совершеннейшая правда. Разве можно сравнить этих сытых, почти холеных английских рабочих с нашей советской голытьбой?
Но англичанин, конечно, не понял этого восклицания. Он подумал, что это приветствие и ответил: Good luck, camrades, good luck!

* * *

В международном вагоне поместились все остальные восемнадцать делегатов и делегаток, я и завхоз Боярский, тот самый, который хлопотал возле ящиков. Само собою разумеется, что в обоих вагонах были проводники, но мне так и не удалось узнать, кто они и что они, пока уже в 1932 году я не познакомилась с этим институтом поближе. Оказалось, что все они партийцы, часто бывшие матросы или красноармейцы, которые обязаны строго следить за тем, чтобы из делегатских вагонов ничего не украли на стоянках поезда и чтобы никто из обычного населения не пробрался чего доброго в вагоны. Проводники имеют оружие и имеют право им пользоваться по своему усмотрению.

* * *

По утрам на остановках англичане, как правило, выходили на площадку чистить себе ботинки. Никто из «начальства» не обращал на это особого внимания. Я же, как спавшая в одном купе с делегатками, заметила, что они куда то таскают бумажные пакетики с остатками завтрака, обеда или ужина и очень при этом секретничают. Выхожу как то следом за миссис Грэй и вижу, как она сует пакетик куда то под вагон, а оттуда протягивается черная замурзанная детская рука. Ага, вот в чем дело! Беспризорные! Их крутилось всегда много в те и в последующие годы на железных дорогах, но я была так занята, что как то не имела времени выходить из вагона и поэтому не заметила, как много их собралось как раз у наших вагонов. Они прятались большей частью под буферами и около колес, а когда видели англичан, — просили у них хлеба. Сердобольные англичане давали, но, очевидно, думая, и совершенно правильно, что ребят будут преследовать, старались о них ничего не спрашивать и их не выдавать. Установился, так сказать, немой контакт. Я, разумеется, тоже ничем не выдала того, что я видела. Наоборот, это было очень хорошо: англичане сами увидели хоть частичку оборотной стороны того, что им показывали.

Так прошло несколько дней. В одно непрекрасное утро, миссис Грэй влетела в купе, страшно возбужденная и бледная. Бросилась на свое место и разрыдалась.
— Что с вами? Что случилось?

Рыдания были ответом. Так и не смогла я ничего от нее добиться. А в тот же вечер С. П. Игельстром сообщила мне под строгим секретом, что проводник Сергей, который ехал с нами от самой Москвы, застрелил одного беспризорного, причем, один англичанин видел, как остальные беспризорники уволокли трупик… Теперь Сергея сняли с работы за «бестактно проведенную операцию».

Т. В. Солоневич
Записки советской переводчицы

Следует особо подчеркнуть, что речь идёт о приёме делегации обычных английских шахтёров. Сименон и другие его знаменитые предшественники, как вы понимаете, приезжали не в составе туристических групп, а по личным приглашениям и под индивидуально разработанные программы. Если из восемнадцати английских горняков и их жён кто-то регулярно отбивался от стайки и случайно заглядывал за фасад парадного Советского Союза, то уж за ВИП-гостями-то следили непрерывно и неустанно. Сам Сименон с супругой и с предоставленной им переводчицей передвигался по Одессе на интуристовском "Линкольне". Это не только было очень гостеприимно со стороны Страны советов, но и позволяло минимизировать попытки несанкционированных контактов с уличной действительностью.



Так, Сименон приводит конкретные цены того времени: «1 кг картошки — 14 рублей, 1 яйцо — 14 рублей, снять комнату — 50 рублей, зарплата рабочего — 300 рублей» и так далее.

Он почти не замечал архитектурных изысков, поиски его были исключительно в одном направлении — контакты с «обнаженным человеком». Однако такого, сугубо человеческого общения с людьми у писателя не получается — и совсем не по его вине. В тексте своих мемуаров он неоднократно возвращается к теме усиленной слежки за ним со стороны агентов ГПУ. Один из них — его гид Соня. Сименон называет ее «ангелом-хранителем» и упоминает о запрете выходить куда-либо без сопровождения гида.

Ниже приведены несколько выдержек из заметок французского писателя об Одессе того времени.

О посещении Оперы: «...На вечер я договорился пойти в Одесскую оперу. Мой ангел-хранитель берет три билета: естественно, я должен оплатить место моего шпиона — куда бы я ни шел. Эти места в театре, по 12 рублей за каждое, мне стоят около 500 франков... В зале воняет, мужчины курят трубки...»

О «Новом рынке»: «...Среди прочих я вижу женщину, которая стоит на посту с двумя ночными горшками. Я клянусь, больше ничего перед ней нет. Проходят часы, как она здесь стоит... У другой — только несколько плохо оформленных фотографий. Еще у одной — керосиновая лампа. «Проходите! Это не стоит вашего внимания», — сразу же говорит гид».

«...Все лгут, шпионят, все что-то скрывают. Я это знаю, я это чувствую.
Каждый боится соседа, так как сосед может донести. Каждый опасается проявлять инициативу, поскольку может случиться промах и Москва накажет. Всегда Москва! Из-за всякого пустяка телеграфируют в Москву, ссылаются на Москву, просят инструкции у Москвы... По поводу моего паспорта тоже телеграфировали в Москву. Там же, в Москве, «должны просмотреть фотографии, которые я делал в Одессе...»



Итак, перемещаться по городу Сименон может только на машине, только в сопровождении проверенного гида и только по заранее согласованному маршруту. Непосредственно общаться с жителями он не способен, так как не владеет ни одесским языком, ни украинским, ни русским. По сути, на протяжении всего своего визита он разговаривает только с переводчицей Соней, которая прекрасно знает, что за антисоветскую агитацию в любой форме полагается от полугода лишения свободы до высшей меры (статья 58-10). Однако Сименон в этой ситуации хоть и беспомощный безъязыкий иностранец, но вовсе не дурак. Косвенно ему удаётся ощупать изнанку внешнего одесского изобилия - благодаря информации о том, что на среднемесячную зарплату одесского рабочего на рынке можно было купить два десятка яиц. Или столько же килограммов картошки.



Дело происходит, напомню, не под Воркутой или в Норильске, а на южном черноморском побережье Украины, где климат и почвы позволяют без какой-либо гидропоники и сложных теплиц выращивать практически всё - вплоть до винограда. Более того, Одесса - один из крупнейших советских портов (по объёму грузооборота уступавший только Ленинграду). То есть именно что витрина социализма, изначально предназначенная для обслуживания в том числе и иностранных гостей - не только туристов, но и моряков с регулярно прибывающих судов. Не случайно Одесса была внесена во вторую очередь городов, население которых обеспечивалось паспортами, - наряду с Киевом, Днепропетровском, Минском, Сталинградом, Магнитогорском, Владивостоком. Выше них в табели о городских рангах (в том числе и по вопросам снабжения) находились только Москва и Ленинград.

А теперь предлагаю вспомнить о том, что в первую очередь Сименон был писателем, а не фотографом. И дополнить его одесские фотографии несколькими короткими цитатами из его же романа "В доме напротив".

Он подошел к окну и подозвал Соню [какое совпадение! - L_D]:
— Посмотрите.
Он указал ей на людей, выстроившихся в очередь перед кооперативом на той стороне улицы, залитой солнцем. Только что выгрузили ящики с печеньем, и из щелей высыпались едва заметные крошки. Пять-шесть женщин ползали по мостовой, подбирая их.
— Ну и что? — спросила Соня.
— И вы посмеете утверждать, что эти люди не умирают с голоду?
— Нет, не умирают, раз они живы. А у вас что, нет бедняков? И разве нет миллионов безработных в Америке, в Германии, в других странах?

* * *

Он лег и потушил свечу. Как каждую ночь, он лежал с открытыми глазами и снова видел, как Пенделли, даже не зевая на этот раз, прощается со всеми, переполненный радостью, накануне отъезда на “Авентино”.
И рядом с лицом Пенделли представлялось ему лицо человека в Новороссийске, сидящего с отчаянным видом возле бака, к которому он не подпускал чужих.
Надо не забыть поговорить о нем завтра с Соней, но он был заранее уверен, что она, конечно, найдет нужный ответ. Что в других странах тоже голодают. Тогда он покажет ей снимки базаров в Стамбуле с тысячью ларьков, набитых доверху товаром… А видела она когда-нибудь, как на улице жарят на вертеле цельную тушу теленка? За несколько пиастров можно набрать полную тарелку телятины!
Сколько раз в месяц удавалось ей поесть мяса? А ведь в ее возрасте как раз и формируется женский организм! Ее маленькие груди уже чуть-чуть отвисли. Кожа была очень белой.

* * *

— Ну, Соня?
— Значит, вы ничего не поняли? Он чувствовал, что она по-прежнему на грани истерики, но держит себя в руках, пытаясь даже улыбаться.
— Вы ходили с Джоном развлекаться?
— Не вижу связи.
— Ваш предшественник проводил ночи примерно так же, как он. Сперва напивался в баре. Потом на улице или где-нибудь в другом месте подбирал себе женщину, любую: работницу, служащую, девчонку или мать семейства.

Он смотрел на нее в горестном удивлении.
— Это ведь очень много для нас — доллар, или несколько лир, или несколько франков! На это можно накупить еды в Торгсине, где есть все на свете, всегда, даже когда в кооперативах пусто!
Она говорила чуть ли не по слогам, часто переводя дыхание.
— Вы мне часто повторяли: “Здесь люди умирают с голоду! Но ведь здесь есть и другие, видите ли, и эти другие верят или хотят верить во что-то…»
Она заговорила громче. Напряженно вытянув шею, наклонилась к нему, в голосе ее звучали злые слезы.
— Все еще не понимаете? А знаете, сколько часов должен потратить русский человек, чтобы заработать на такую коробочку сардин, какую вы открываете каждый день, а потом оставляете в шкафу, где они гниют? Да целый рабочий день! Ваш предшественник, как вы его называете, набивал полные карманы коробками сардин, сахаром, печеньем. И раздавал их. За это женщины водили его к себе, иногда с согласия мужа. Я тоже ему понадобилась. Садясь за стол, он приговаривал: “Это положи в сумочку, малышка! Тебе это на пользу пойдет. В твоем возрасте надо набирать силы!»

Адиль бей смотрел на ее лицо, бледное пятно в темноте, потом переводил глаза на два освещенных окна по ту сторону улицы.
— Да, он меня уговаривал поесть. Он всегда добавлял, что для него это сущие пустяки! У него в стране… Вечно про свою страну! Вы тоже без конца мне об этом твердите. У вас в стране люди не мрут от голода. У вас в стране хлеба сколько угодно. У вас в стране… Так вот, не хочу я всего этого! Не хочу! Мне уже двадцать лет, и я не хочу, чтобы моя жизнь пропала зря. Моя мать умерла в нищете. Да вы, наверно, видели, как здесь люди умирают на улице… Вы ведь без конца твердили мне о нашей бедности.

Ж. Сименон
В доме напротив

Почему бы не давать сименоновские фотографии Одессы в сопровождении этих сименоновских цитат? Потому что это художественное произведение о приключения турецкого консула в СССР? Это не документ?
Хорошо. Обратимся к документам. К отчётам реальных иностранных дипломатов, работавших в Советском Союзе. Они тем более интересны, что дипломатов по понятным причинам нельзя было поместить под круглосуточный стеклянный колпак ОГПУшной опеки, а многие из них не нуждались и в услугах переводчиков.

Например, японские консульские сотрудники, которые в 1929 году ездили по некоторым регионам УССР, говорят о наличии «продовольственного кризиса», о том, что, несмотря на пережитую гражданскую войну и разруху, «материальное положение большинства не улучшается, а ухудшается». Уже в 1928 году работники итальянского консульства, анализируя состояние крестьянства и политику власти относительно него, говорят о том, что следует ожидать голода, что сами коммунисты своими поступками «развивают контрреволюцию». Сотрудники турецкого консульства в 1930 году констатируют, что СССР вывозит продукты с целью получения валюты вместо того, чтобы накормить собственный народ, что правительство «заставляет голодать свой рабочий класс и все население». Иностранные дипломатические представительства постоянно информировали свои руководящие структуры и о тех беспорядках на почве отсутствия продовольствия, которые имели место в больших городах Украины

А ведь это всё присказка, лёгкая разминка. Ещё даже трупы поедать не начали. Но под мудрым сталинским руководством довольно скоро дойдут и до этого.

Из письма И.В. Сталина В.М. Молотову. О форсировании вывоза хлеба
Не ранее 06.08.1930


...9) Форсируйте вывоз хлеба вовсю. В этом теперь гвоздь. Если хлеб вывезем, кредиты будут.

Сталин

РГАСПИ. Ф. 588. Оп. 1. Д. 5388. Л. 116об. Рукопись. Автограф.

'Я, - пишет консул Польши в Киеве 11 мая 1932 года, - сообщаю, что с каждым днем получаю все больше сведений о голоде на Правобережье, который особенно остро чувствуется в провинции. Согласно последним сообщениям, в таких городах, как Винница и Умань, почти ежедневно можно констатировать случаи собирания с улиц людей, которые падают из-за ослабленности и истощения. Еще хуже ситуация в селе, где, согласно информации из достоверного источника, разбои и убийства вследствие голода - это ежедневное явление'.

В другом документе, подготовленном польскими дипломатами в марте 1933 года, отмечаются массовые увольнения служащих и рабочих в Киеве: 'У всех уволенных без исключения отбирают карточки для хлеба. Потеря работы приведет в дальнейшем к необходимости оставить город в связи с вводимой системой паспортов. Параллельно с нарастающим числом безработных увеличивается число краж и ограблений. Во многих случаях уволенным рабочим и должностным лицам предлагается выезд в деревню. Но из-за царящего там голода и недовольства городского населения безработные любой ценой пытаются остаться в городе'. Во время частного разговора один из руководителей Киевской области признается, что запасы необходимых семян не достигают даже 60% от необходимого, а 'поэтому, несмотря на официальное объявление свободной торговли зерновыми, впоследствии происходят постоянные обыски и реквизиции хлеба, а на железных дорогах действует запрет на перевозку зерновых для затруднения переезда крестьянам'.

А вот мнение японского консула в Одессе, путешествовавшего в июне 1932 года по разным регионам СССР. Он констатировал, что 'украинские крестьяне производят в сравнении с крестьянами других республик жалкое впечатление и своей ободранной одеждой, и схожестью с мощами, и просьбой о милостыне: даже на больших станциях крестьяне, их жены и дети протягивают руки за пожертвованием и просят хлеба. . .'

В июле 1933 года сотрудница польского консульства в Харькове указывает, что масштабы эпидемии летом не уменьшились, а увеличились, охватывая чем дальше, тем более широкие слои населения, 'смертность растет с каждым днем. На улицах очень много попрошаек, в последнее время чаще видно малых детей'. В том самом июле 1933 года итальянский консул в Харькове говорит: 'Некоторые врачи подтвердили мне, что по селам смертность часто достигает 80 процентов и никогда не ниже 50 процентов. Больше всего пострадали Киевская, Полтавская, Сумская области, где уже можно говорить о безлюдье'.

2 ноября 1933 года немецкий консул в Киеве подчеркивает: 'В последние недели в Киеве снова очень распространилась эпидемия сыпного тифа. Ежедневно в больницы города доставляют около 11 лиц. К этому числу принадлежат только жители Киева. Вместе с неместными личностями - выходцами из сел - численность госпитализированных является значительно выше и достигает около 200 лиц'.



Фотография, сделанная под Харьковом в 1933 году британским журналистом Гаретом Джонсом.
Немедленно после публикации его снимков в прессе
нарком иностранных дел СССР Литвинов личным письмом уведомил Ллойда Джорджа
о том, что Джонсу впредь категорически воспрещается посещение Советского Союза.
При невыясненных обстоятельствах убит в 1935 году в социалистической Монголии.
Сименон не публиковал подобных фото - и дожил до 1989.


И завершающий аккорд, ослепительно прекрасный в кристальной чистоте своего бесстыдства:

Польский вице-консул в Киеве Пйотр Курницкий в октябре 1933 года, настаивая на том, что 'вести о возможном голоде совсем не преувеличены', отмечает 'конкретные стремления власти к созданию и упрочению патриотизма и государственных амбиций'. По наблюдениям вице-консула, 'когда нынче разговариваешь с теми врачами, которые еще год назад охотно пользовались каждым случаем, чтобы съесть завтрак или обед в Консульстве, радо сетуя на всяческие недостатки, сегодня наблюдаешь полное изменение их отношения: пытаются блефовать, что все прекрасно, даже лучше, чем где-нибудь. . .'
В ноябре 1936 года немецкие дипломаты подготовили информацию о том, как советская пропаганда противодействует распространению правды о трагических событиях 1932-1933 лет, пытается в очередной раз опровергнуть сам факт голода. С этой целью, в частности, был создан фильм 'Урожай'. Этот фильм, указывалось в информации, 'в тысячах экземпляров высылается за границу. Он демонстрируется везде, где правда о голодной катастрофе 1932-1933 гг. и последующего времени стала достоянием гласности'. В фильме была показана местность в низовье Днепра, где свирепствовал голод, а нынче вроде бы богатый колхоз, где работают счастливые крестьяне, которые прекрасно питаются.


Денег на импорт зерна для спасения голодающих крестьян не нашлось. Зато они нашлись на изготовление и массовое распространение пропаганды об отсутствии какого-либо голода в СССР. Как и на то, чтобы катать Сименона по парадным улицам Одессы на "Линкольне" в сопровождении целой бригады обслуги-переводчиков-соглядатаев. Однако средства оказались потрачены зря, потому что Сименон догадался, какие очки ему втирают. Но именно что догадался - смутно и расплывчато. Ведь ни иностранные писатели, ни дипломаты при всём желании не могли увидеть подлинных ликов Голода, равного которому прежнему Россия не знала за все триста лет правления династии Романовых. Они же все проживали в крупнейших городах, и питались отнюдь не в ближайших сельпо или фабричных столовых. Предоставим теперь слово советскому партработнику, ставшему непосредственным свидетелем тех событий.

Начиная с весны 1929 года Одесса все резче ощущала недостаток продуктов и предметов первой необходимости. Плоды сплошной коллективизации ярко сказались уже в 1930 году, а к концу 1931г. двухкилограммовая буханка черного хлеба стоила на рынке 40-50 рублей.

Седьмого августа 1932 года был издан Центральным Исполнительным Комитетом закон, карающий за расхищение социалистической собственности, объявленной "священной и неприкосновенной". Таковой неприкосновенной социалистической собственностью являлся отныне хлеб для вырастившего его колхозника. За горсть зерна, унесенную колхозником в кармане с молотильного гумна, советский суд приговаривал его если не к расстрелу, то к десяти годам каторжных работ.
Такая же кара ожидала всякого рабочего многочисленных пищевых фабрик, находившихся в Одессе, осмелившегося что-либо унести или даже съесть на производстве. Большинство конфетных фабрик, консервных заводов, сахарных и винодельческих заводов, макаронных фабрик работали на экспорт. Город же, вырабатывающий все это, не смел мечтать о его употреблении.
Исключение составляло начальство. Закрытые распределители не имели разве что птичьего молока. Они снабжали высших партийных сановников города. Такие же закрытые, то есть недоступные для народа, магазины обслуживали ГПУ и командно-политический состав Красной Армии. Через такие же магазины эти категории снабжались первоклассными промышленными изделиями: обувью, одеждой и проч., вплоть до патефонов и карманных часов, являвшихся предметом роскоши. И все это отпускалось по дешевым ценам. Обычно эти магазины имели вход не с улицы, а со двора, не имели никакой вывески и вход их охранялся стражей.

Невыполнение колоссального плана хлебозаготовок Одесской области влекло за собой в качестве якобы репрессивной меры сокращение хлебного пайка городу. Конечно, руководители от этого ничуть не пострадали, а страдало трудовое население города. Начиная с декабря, хлебный паек сокращался не раз. Особоуполномоченные, приезжавшие из ЦК на собрание городского партийного актива (тайное, конечно), говорили: "Не хотите как следует развернуть хлебозаготовки, город не получит хлеба. Благоволите отчитаться перед рабочим, почему он получает сокращенный паек, не по вине ЦК, а по вашей вине."

Хлебный паек некоторых категорий рабочих сокращался в 2 раза, а некоторых и того больше. Паек служащих и кустарей подвергся сильнейшему сокращению. Некоторым категориям служащих оставили всего 100 грамм хлеба в день. Кустари-одиночки и семьи служащих были вовсе лишены снабжения. К такому сокращению основательно готовились. После тщательно засекреченного собрания городского партийного актива такие же собрания прошли по городским районам, затем по заводам. На собраниях заводских партячеек было немало эксцессов.
Для примера приведу случай, имевший место в январских мастерских. Коммунист-рабочий спросил представителя райкома, чем он должен будет кормить семью, состоящую из 7-ми малых детей и нетрудоспособной жены после такого сокращения хлебного пайка, являвшегося единственным источником жизни, на что уполномоченный ответил: "Товарищ, у тебя нет элементарной партийной сознательности, поэтому ты хнычешь. Партия требует жертв. Что будет, если мы беспартийным уменьшим хлеб, а коммунистам оставим?"
Тот ответил: "Начиная со сражений на баррикадах в 1917 году и по сей день, я , как и большинство здесь присутствующих, бесконечно приношу жертвы. Теперь я должен принести в жертву своих детей, во имя чего? Ради чьих интересов? Разве мы не видим, что у крестьян отнят весь хлеб и они до весны все перемрут, вон, теперь уже появляются на улицах трупы умерших от голода. Но это изъятие нам объясняют ростом потребности в хлебе наших городов. А разве мы не видим, куда идет хлеб и все наше продовольствие? Вон, на корабли грузится день и ночь и идет за границу. Довольно! Я не в состоянии больше приносить жертвы во имя чуждых рабочему классу интересов. Я пробыл в партии 15 лет, теперь я окончательно убедился, что нас ведут к гибели и вот вам мой партбилет." Рабочий швырнул свой партбилет в направлении к президиуму, а сам удалился, продолжая кричать и ругаться.
Он вышел в коридор, но тут его схватили посланные вслед коммунисты. Он отбивался и кричал. На крик стали сбегаться рабочие. Но ему заткнули рот платком и уволокли. Рабочие же, видевшие эту сцену, были весьма удивлены, ибо они знали этого своего товарища по станку, как весьма преданного коммуниста.

Смертность принимала все более и более массовый характер. Улицы Одессы наводнялись все более оборванными, опухшими от голода людьми или же бродячими скелетами. Каждое утро на улицах Одессы подбиралась масса трупов. Рассказывали, что в селах осталось мало людей, которые не голодали бы. Как правило, такими были лишь руководители сел и колхозов и коммунисты. О том, что происходило в городе и в области, о забастовках и волнениях, о разных эксцессах, вызванных сокращением хлеба, об ужасном голоде, уносящем многотысячные жертвы, ни слова, конечно, не было и не могло быть в газетах или в радиосообщениях. Об этом никто не мог и не смел заикнуться даже на партийных собраниях.

Д. Д. Гойченко
Голод 1933 года

Но, может быть, и Гойченко врёт? А на самом деле Одесса купалась в шампанском и закусывала испанским хамоном? Предлагаю сопоставить его рассказ с официальными данными ОГПУ.

Спецсообщение СПО ОГПУ о продзатруднениях
в ряде районов Украины

23 июня 1933 г.


В данное время голодает примерно до 50% всего населения. Огромное количество истощено до крайних пределов. Возросло количество таких районов в Одесской, Днепропетровской, Киевской и Винницкой областях.

Контингент голодающих, в основном, колхозники, главным образом, многосемейные хозяйства и выработавшие небольшое количество трудод­ней, и единоличники — многосемейные и не занимавшиеся в последнее время сельским хозяйством. В целом ряде районов фиксируются невыхо­ды на работу отдельных групп колхозников, истощенных от недоедания. В отдельных колхозах отмечены волынки, сопровождаемые групповыми требованиями колхозников об оказании продпомощи, выдачи хлеба и ор­ганизации общественного питания.

В районах, пораженных острыми продзатруднениями, распространены случаи людоедства, трупоедства, употребления в пищу падали и разных суррогатов. Если в феврале, марте и первой половине апреля по Украине было зарегистрировано 206 случаев людоедства в 166 населенных пунктах 76 районов, то с 15 апреля по 1 июня, по неполным данным, зарегистри­ровано 315 случаев людоедства по 201 населенному пункту 66 районов.

Случаев трупоедства на 15 апреля было отмечено 113, на 1 июня — 368. Убийствам с целью людоедства подвергаются, главным образом, дети. Эти явления имеют место особенно в Киевской, Одесской, Харьковской и Дне­пропетровской областях.

На станциях железных дорог отмечается большой наплыв нищенству­ющего, бездомного, бродячего элемента и беспризорных детей, в основном пришедших из сел. В мае на Южных, Екатерининских и Юго-Западных ж[елезных] д[орогах] задержано этого элемента в количестве 31 154 чел. и беспризорных подростков и детей — 8502. Подобрано трупов — 1243.



Пом. нач. СПО ОГПУ Люшков

ЦА ФСБ РФ. Ф. 2. Оп. 11. Д. 56. Л. 198—202. Подлинник.


Tags: голод
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments