Lex_Divina (lex_divina) wrote,
Lex_Divina
lex_divina

Мойдодыр Жоржа Сименона

Продолжение.
Начало - здесь.


Но всё-таки, раз Сименону удалось поймать в свой объектив улыбающихся и вполне упитанных людей - значит, не вся Одесса голодала? Разумеется, не вся. Тысячи горожан в те годы кушали очень даже неплохо.
Вот только жили-то в Одессе - сотни тысяч.

В это же время корабли по-прежнему продолжали отплывать за море, нагруженные продовольствием. Партийный актив по-прежнему объедался первоклассными продуктами и лакомствами. А партийные модницы наперебой заказывали себе в специальном конфексионе великолепные платья и пальто, в то время как население города не могло достать дешевой тряпки.

Одесский порт никогда не был пустым. Повседневно в нем грузились свои и чужие пароходы зерном, сахаром и разными изделиями одесских и других фабрик Пищепрома. Заграницу выпускались товары исключительно высокого качества. Таможня браковала каждую бутылку вина, коробку папирос, ящик конфет или халвы, или банку консервов, на упаковке которых была хоть небольшая царапина.

Однажды я встретился на улице с бывшим моим сокурсником по имени Лева. Несмотря на то, что был выходной день, на мне была старенькая пара, иного лучшего костюма у меня не было. Лева же выглядел совсем буржуем. И физиономия у него была тоже несравненна с моей, бледной и худой. На вопросы Левы, каково мое житье-бытье, я ответил, что завидовать мне не приходится, что мои кишки беспрерывно играют марш и все больше переходят на похоронные мотивы.

Лева весьма сочувственно на это реагировал: "Не печалься, дружок, - сказал он, взяв меня под руку, - не имей сто рублей, а имей сто друзей и с голоду не помрешь." Лева меня пригласил обедать. Он всего-навсего заведовал крохотным продовольственным ларьком. Мне даже странно было, даже как-то неудобно было за Леву, что он полученные им в институте знания законсервировал сразу же с учебной скамьи, став за прилавком ларька, в котором он и находится всего, может быть, полчаса в день, а то и вовсе не бывает, ибо торговать нечем. Но Лева, конечно, рассуждал иначе. Для него была первым делом борьба за существование, а на остальное ему наплевать.

Подали обед. Таких обедов я уже давно не видал. Это был прежде всего великолепный украинский борщ, покрытый толстым слоем жира, с хорошим куском свинины. К обеду было неограниченное количество белого хлеба (о чем город уже давно забыл). Я проглотил ложку борща и мне сделалось нехорошо, так велико было у меня желание есть и так невообразимо роскошным и недоступным для меня был такой борщ. Это сразу заметили. "Тебе нехорошо?" - спросил Лева. "Соберите, пожалуйста, жир, - обратился я к жене Левы, - я отвык от такой пищи и мне сразу стало плохо."

Гости удивленно глядели на меня. "Человек голодает, понимаете вы?" - обратился Лева к своим друзьям. Сперва я отказался было от вина, как человек непьющий, но теперь они меня уговорили выпить стакан. Я почувствовал себя лучше и с неподражаемой жадностью ел обед. На второе подали огромную порцию хорошего жаркого, затем молочное блюдо. После всего принялись пить сладкий чай с лимоном, с прекрасным вишневым вареньем и сдобой. Я не чувствовал, что наелся. Наоборот, у меня разгорелся аппетит так, что я съел бы еще несколько обедов. Но я сдерживался, боясь заболеть, и от предложения добавить после каждого блюда с благодарностью отказывался.

Д. Д. Гойченко
Голод 1933 года



В то самое время, как по всей Украине, Казахстану, Северному Кавказу вымирали от голода простые труженики, а партийная номенклатура тех же самых регионов (как и прочих, конечно) отращивала солидные начальственные брюшки, советское государство принялось откровенно спекулировать на народном горе, наладив продажу продовольствия в магазинах Торгсина.
Изначально Торгсин (Всесоюзное объединение по торговле с иностранцами) представлял собой систему магазинов для обслуживания иностранцев, которых по понятным причинам не хотелось знакомить с повседневными реалиями социалистического сервиса. Однако вскоре они, в отличие от более поздних "Берёзок", стали доступны для посещения всеми желающими. Другой вопрос, что тамошние цены надёжно распугивали практически всех советских граждан, заодно надёжно решая проблему очередей, так остро стоявшую по всему остальному СССР. Но когда после проведения сталинской коллективизации есть стало нечего в самом буквальном смысле, в Торгсин потянулось и обычное население, готовое обменять свои последние ценности, сбережения и фамильные драгоценности на хлеб и тому подобные предметы роскоши (то же самое в стихийном порядке будет происходить на ленинградских уличных рынках зимой 1941-1942 годов). Разумеется, семейные реликвии подобного рода исчерпывались довольно быстро, поэтому при всех своих феноменальных финансовых показателях система Тогсина оказалась полностью свёрнута в 1936 году.



"Всесоюзное объединение по торговле с иностранцами на территории СССР", сокращенно "Торгсин" (18 июля 1930 г. - 1 февраля 1936 г.), родился в годы острого валютного кризиса в период советской индустриализации. В начале - малозначительная конторка Мосторга, Торгсин продавал за валюту антиквариат иностранным туристам в Москве и Ленинграде и снабжал иностранных моряков в советских портах. В декабре 1930 г. список клиентов Торгсина расширился за счет иностранцев, работавших в СССР. 4 января 1931 г. Торгсин получил всесоюзный статус, а в июне открыл двери советским гражданам, которые вначале могли покупать товары в Торгсине только за царский золотой чекан и в счет переводов валюты из-за границы. Поистине революционный поворот в его истории произошел в самом конце 1931 г. когда руководство страны разрешило советским людям покупать товары в Торгсине в обмен на бытовое золото (украшения, предметы утвари и быта). Со временем Торгсин стал принимать от населения серебро, платину, бриллианты и другие драгоценные камни, а также произведения художественного искусства.

В 1932-1935 гг. советские люди снесли в Торгсин почти 100 т чистого золота! Это эквивалент порядка 40% "гражданской промышленной золотодобычи в СССР за тот же период времени. В те же годы золотой вклад гулаговского "Дальстроя" составил всего лишь немногим более 20 т. Но значение Торгсина для страны и истории не исчерпывалось экономическими показателями его деятельности. Торгсин выполнил огромную социальную миссию, дав миллионам людей возможность выжить в голодные годы первых пятилеток.

Товары поступали от Мосторга, и цены на них были от 10 до 50% выше советских экспортных цен на аналогичные товары. Политика советского правительства - продавать внутри СССР дороже, чем за границей, продолжалась и после того, как Торгсин открыл двери советским покупателям. Она расцвела в период массового голода - время печального триумфа Торгсина.

Согласно постановлению Совнаркома о начале торговых операций на бытовое золото, Торгсин должен был сдавать золото Госбанку по покупной стоимости. Иными словами, за что Торгсин покупал золото у населения, за то и продавал его государству. Этот факт важен для нас. Он свидетельствует о том, что Торгсин был всего лишь "насосом" в руках государства, который перекачивал золото из частных карманов в государственную казну. Торгсин работал не на себя. Он не мог нажиться на валютных операциях. Не Торгсин был удачливым предпринимателем, а советское государство. Оно получило золото в обмен на сомнительные бумажные обязательства, оно заставило людей платить за товары в Торгсине втридорога, с лихвой вернув в казну выплаченные за ценности деньги. Блистательность идеи состояла в том, что государство смогло получить валюту и золото, ничего не вывозя за границу, к тому же порой за товары сомнительного качества. Будь они вывезены за рубеж, удачей было бы выручить за них десятую, да что там, сотую часть тех валютных ценностей, что отдали советские люди, спасаясь от голода.

В августе 1932 г. Политбюро приняло директиву "предоставлять Торгсину имеющиеся на внутреннем рынке товары в неограниченном количестве" - вот оно, предчувствие голодного спроса. Директивой Политбюро запрещалось расширять снабжение внутреннего рынка за счет уменьшения планов Торгсина.

Говоря о неравнозначности сделки "золото в обмен на товары", необходимо принять во внимание и то, что люди могли тратить деньги Торгсина только в его магазинах, так что приходилось покупать по тем ценам, которые диктовало государство. Анализ торгсиновских цен показывает, что государство сполна использовало свою монополию и "голодный" потребительский спрос. Советское руководство в Торгсине продавало товары своим голодным гражданам в среднем в 3,3 раза дороже того, что брало с иностранцев, экспортируя эти товары за рубеж. Иными словами, советские люди платили в Торгсине более чем в три раза больше того, что они могли бы заплатить, если бы покупали советские экспортные товары на свое золото за границей. По отдельным товарам разрыв цен был значительно выше этого усредненного показателя. Так, в 1933 г. товары хлебной группы стоили в Торгсине в 5 раз больше их экспортной цены. Особенно экономически невыгодно было менять золото на продукты в период зимы - начала весны 1933 г. - время наивысших цен на продовольствие в Торгсине и одновременно апогей голода, когда люди отдали государству львиную долю своих золотых сбережений.

Установив для Торгсина столь высокий план, руководство страны расписалось в том, что меры для облегчения продовольственного положения в стране не будут приняты, а голод будет использован для выкачивания ценных сбережений граждан. Тот факт, что Торгсин по плану должен был скупить монет почти в четыре раза больше, чем в 1932 г., свидетельствует о том, что в 1933 г. ожидался массовый приход крестьян в Торгсин. Руководство осознавало, какие регионы будут голодать. По плану 1933 г. в Украине должно было быть скуплено ценностей на 28 млн руб. - фактически столько же, сколько и в элитной Москве (29 млн руб.) с ее огромным столичным валютным потенциалом. Даже вторая по значимости после Москвы Ленинградская контора получила план почти в два раза меньше украинского (15 млн руб.). Высокий план скупки ценностей на 1933 г. по 6 млн руб. имели также Северный Кавказ, Закавказье и Белоруссия.
Действительность превзошла самые страшные ожидания: деревня умирала; город влачил полуголодное существование. 1933 г. стал "звездным часом" Торгсина, его скорбным триумфом. В тот год люди снесли в Торгсин золота на 58 млн руб. перевыполнив гигантский валютный план. Это почти 45 т чистого золота, в два раза больше того, что Торгсин скупил в тоже голодном 1932 г. Золотоскупка Торгсина в 1933 г. лишь немногим уступила промышленной золотодобыче, при этом затраты Торгсина были несравнимо ниже затрат капиталоемкой золотодобывающей промышленности! Золото по стоимости покрыло половину ценностей, скупленных Торгсином в 1933 г. Поистине, статистика голода была золотой.

Е. А. Осокина
Золото для индустриализации: «ТОРГСИН»

Вот те раз! Нам так долго доказывали, что голод 1932-1933 годов никак не может считаться заранее запланированным, что он при всём своём размахе представляет собой не более чем трагическое стечение неудачных обстоятельств, что применительно к руководителям речь можно вести максимум об ошибках, небрежности, неосторожности, но уж никак не об умысле.
Но вот в 1932 верстается валютный план Торгсина на следующий год - и Украине выкатывается предусмотрительно высокая норма продажи хлеба населению за золото, и эта норма перевыполняется, потому что именно на Украину приходится наиболее сокрушительный удар голода! Феноменальная предусмотрительность, не правда ли? Интересно, куда же она подевалась осенью 1931 года, когда после поразившей Советский Союз засухи стало совершенно очевидным неизбежное усиление и без того острого дефицита продовольствия, а объёмы хлебного экспорта в 1931 году оказались ещё более высокими, чем в 1930? Почему вывоз хлеба сократился не тогда, когда стало известно о резком сокращении урожая, а тогда, когда этот уменьшенный урожай оказался полностью проеден, и начался самый настоящий голод? Где же в тот момент была всесильная прогностическая сила великого ленинского учения?

Наверное, она была там же, где и в начале сороковых. Драконовский пакет сталинских антирабочих законов, юридически оформлявших официальное крепостное право для рабочих и служащих (в дополнение к уже получившим его колхозным крестьянам) принято оправдывать тревожной предвоенной обстановкой, необходимостью напрячь все силы ради подготовки к тяжелейшей войне и т.д. и т.п.
А год спустя нападение Гитлера оказывается настолько неожиданным, что наша армия начинает нести самые тяжёлые поражения во всей своей истории.

Возникает резонный вопрос. Почему третий глаз и оракулевые способности открываются у Сталина и его сподвижников лишь тогда, когда речь идёт об ограничении прав граждан, об усилении их эксплуатации, о возложении на них новых тягот и лишений? А когда вопрос касается базовых обязанностей государства (как то: защита от внешних врагов, от природных бедствий, от техногенных катастроф) - как мир тут же оказывается сложным, запутанным и непознаваемым, и учиться приходится на собственных ошибках, каждая из которых оплачивается гекатомбами трупов в самом буквальном смысле слова?

Но это так, общефилософские вопросы. Как справедливо заметил персонаж зазубринской "Щепки" Ян Пепел - я есть рабочий, ви есть интеллигент; у меня есть ненависть, у вас есть философий. Оставим же философий более интеллигентным авторам, а сами погрузимся в мясную практику революционного строительства.


Уже упомянутые магазины Торгсина не обминул своим вниманием и Сименон (собственно, что ещё ему оставалось - не в обычной же булочной в очереди давиться!).
О местном Торгсине: «Я переступил порог и увидел сотни людей, стоящих в очереди, которые воняют так, как они могут. Невозможно найти более жалких и мерзких. Ничего, кроме лохмотьев, диких изможденных лиц. Толкают друг друга. Матери, кормящие грудью, старые женщины, больные старики».
Увы, именно такое впечатление сложилось у иностранного гостя об Одессе. Не помогли даже усилия Сони, которая увлекла его на Французский бульвар, где показывала людей, отдыхающих в санаториях. «Фотографируйте», — призывала она. «Мне не нужны эти сытые старики», — отвечал Сименон, доводя переводчицу до слез.


Рекомендации переводчицы нельзя не счесть рациональными: действительно, московская цензура всё равно запретила бы Сименону вывоз любых фотографий, сколь-либо правдиво отражающих действительное состояние дел в стране. Но обратим внимание на претензии мэтра европейской беллетристики ко внешнему виду и запаху посетителей Торгсина. Из наших современных благоустроенных (по российским меркам) квартир подобные сентенции могут казаться грубыми, снобистскими и оскорбительными. Но давайте вспомним, что подавляющее большинство советских граждан тех лет жили вовсе не люксовых номерах отелей, как Сименон, а гораздо чаще в коммуналках друг у друга на голове с посещением общей ванной комнаты по графику - и далеко не каждый день. Имелись, конечно, и партработники, жившие в отдельных квартирах с удобствами, но они-то как раз отоваривались не в Торгсине, а в закрытых столовых и спецраспределителях. Однако Сименону-то эту милую особенность советской жилищной сферы никто не объяснял, так что ему оставалось лишь недоумевать тому, почему все эти горожане так редко моются и одеваются в такие лохмотья (а в тех торгсиновских очередях ведь и крестьян было немало, проехавших по летней черноморской жаре не один десяток вёрст!).

Именно поэтому такие упрёки Сименона оказались далеко не уникальны. Иначе и быть не могло. Если вы годами заставляете людей жить впроголодь - они будут тощать, чаще болеть и раньше умирать. Если вы принуждаете их жить в скотских условиях - они и пахнуть будут соответствующе. Не все, конечно. Кто-то (женщины в первую очередь) и в концлагере умудряются следить за собой. Но тех, кто к этой категории чистюль не относится, окажется вполне достаточно, чтобы несколько обескуражить иностранцев, отвыкших от жизни в коммунальных муравейниках. Впрочем, фигурам не самой первой величины доведётся познакомиться с советскими бытовыми реалиями ближе, чем им бы хотелось.

Горничная, больше похожая на санитарку в клинике для душевнобольных, пришла в ужас, когда я захотела принять горячую ванну. Она сообщила мне, что из-за нехватки топлива для печей горячая вода появляется лишь два раза в неделю. Смущенная собственной дерзостью, я поспешила извиниться и осторожно осведомилась, нельзя ли пустить холодную воду, хотя бы тонкой струйкой? Позвякивая ключами, горничная, прежде чем удалиться, всем своим видом дала мне понять, что об этом не стоит даже заикаться. Однако портье, предпринявший доблестную попытку починить электричество (ванная комната с момента моего заселения пребывала в кромешной темноте и ночью и днём), обнадежил меня, что холодная вода, возможно, появится к вечеру.

Сегодня гид рассказала мне, как одна туристка в конце поездки захотела подарить ей пару теплых чулок. «Представляете! Какое оскорбление!» При этом девушка была так скудно и не по погоде одета! Но эти люди готовы терпеть всё. Уж не гордыня ли это? Какая разница! Мне эта девушка понравилась. Пусть она и путается в исторических фактах – зато как она нас ненавидит!

П. Трэверс
Московская эскурсия

Это что же, автор_ке "Мэри Поппинс" не позволили даже холодной водой мыться каждый день? Увы и ах, но принесшее Трэверс всемирную славу произведение было написано лишь два года спустя после этого визита в СССР. Так что пускай радуется, что в 1932 вообще в страну пустили! А то ишь, понаехали, а таперича воду им каждый день подавай! А ху-ху не хо-хо?



Когда через пять недель англичане покидали СССР и составляли обращение к правительству, так называемую декларацию, ни Слуцкому, ни Горбачеву, ни целой плеяде видных коммунистов не удалось заставить их выбросить из декларации следующую фразу:
— «Необходимо признать, что санитарные условия во всех рабочих районах, которые мы посетили, крайне негигиеничны и требуют немедленной реформы».

По этому поводу мне вспоминается, между прочим, и такая сценка.
Время — 1932 год. Место действия — Дворец Труда. Кабинет Генерального Секретаря Профинтерна, товарища Лозовского. Товарищ Лозовский беседует с американской делегацией. Высокие, чисто выбритые, краснощекие американцы благоговейно взирают на руководителя международного профсоюзного движения и тщательно записывают в блокноты его, порой остроумные и меткие, порой просто нахальные ответы на их вопросы.
И вот, один из американцев решается задать еще один вопрос:
— Почему во Дворце Труда так антигигиенично устроены уборные, что за сто шагов уже знаешь, где они находятся?

Мы все — переводчицы и референты — затаили дыхание и ждем: что то ответит «сам»?
«Сам» Лозовский, засунув большие пальцы в кармашки жилета, откидывается в кресле, обводит американцев насмешливым взглядом и говорит:
— Мы предпочитаем иметь вонючие уборные, но власть советов, чем иметь чистые уборные и быть под пятой у буржуазии.

Секунда недоуменного молчания. Затем взрыв аплодисментов. Лозовский победоносно оглядывается на Кастаньяна и других коллег — профинтерновцев.

Т. В. Солоневич
Записки советской переводчицы

Ха-ха! Знай наших, буржуй! Это пендосский солдат не умеет воевать без горячего душа, а мы и лопухом подотрёмся, коли майка короткая!



Правда, упомянутая Лозовским власть советов к тому моменту была такой же фикцией, как и чистые общественные уборные. Но англичанам-то откуда было это знать?

Драйзер неосознанно связывал тему русского «неполноценного» национального характера с другим объектом своего пристального внимания – повседневной жизнью и гигиеной. Темперамент для него не был непременно чем-то вечным: так как советские вожди внедряли «современное оборудование» в «медлительной, отсталой… безучастной» России, можно было надеяться на то, что советизация через «15–25–35» лет преобразует русский характер. Что же до бытовых условий, которыми Драйзер так возмущался, то именно азиатской ленью объяснялось то состояние жилищ и туалетов, на которое он смотрел с «неподдельным американским ужасом и изумлением»{421}. Как и у многих других визитеров, грязь и антисанитария, убожество питания и жилищных условий и жалкий вид советских людей – сквозные и главные темы дневника Драйзера. За пределами двух столиц качество удобств и услуг понижалось дальше некуда, и Драйзер выражал все большую антипатию к тем же массам, о которых он столь часто радел. Кеннел даже записала за ним: «Скученные людские массы вызывают у меня приступы тошноты. Россия навсегда обезображена для меня холодом и грязью»{422}. После нищего детства и многих лет борьбы за существование выход в свет «Американской трагедии» наконец превратил Драйзера в состоятельного человека; в 1927–1928 годах его уже возмущало то, что привычный для него минимум удобств был для советских людей неслыханной буржуазной роскошью. Кеннел отмечала, что перепады настроения Драйзера коррелировали с качеством пищи и условий проживания{423}. Вероятной была также и связь этих настроений со столь же часто менявшимся градусом его оптимизма относительно советского эксперимента. Однако даже такой весьма наблюдательный иностранец, как английский либерал Джеймс Фарсон, осознававший, что впечатления других визитеров могли быть омрачены плохими бытовыми условиями, и сам предавался размышлениям о грязи и цивилизации:

"[Гости оказывались] неспособны отделить свои суждения от испытанных ими бытовых неудобств. По мнению коммунистов, они придают чрезмерную важность таким вещам. С другой стороны, что есть цивилизация? Это странно, думал я, пытаясь вымыть и вытереть руки и лицо у коммунального рукомойника (и упаси Бог коснуться своим кусочком мыла чудовищной раковины), – странно, что после одиннадцати лет полной свободы пролетарская ванная комната, в которой я находился, была бесконечно грязнее любой клетки в зоопарке{424}."

В глазах обоих наблюдателей убожество быта дегуманизировало советские массы, но Фарсон мыслил не в национальных, а в классовых категориях.

Таким образом, глубинная связь взглядов Драйзера на советский коммунизм с его опытом встречи с русской «грязью» была вовсе не уникальна. Это дошло до ВОКСа различными путями. Давидовской, сопровождавшей писателя в южной поездке, пришлось принять на себя львиную долю его возмущенных жалоб и придирок. К концу поездки писатель заявил, что «лучше умирать в США, чем жить здесь»{425}.

Все оценки и отзывы Драйзера, о которых подробно шла речь выше, нашли в дневнике лаконичное выражение, отмеченное фирменным драйзеровским чередованием похвалы и нарочито терпкой критики. Он льстиво отзывался о советской антирелигиозной политике, которой «безмерно восхищался», о самоотверженных и одаренных советских вождях, о программах жилищного строительства, о новых школах, научных учреждениях, возникавших повсюду в стране. Однако он считал все это достижениями «высшей группы идеалистов» (т.е. большевистского руководства), а не власти «трудящихся» и не упустил случая заявить о себе как о непреклонном «индивидуалисте», приверженном «индивидуальной мечте о прогрессе своими силами». Гость поучал своих хозяев важности чистоты, добавляя, что «существует ряд очевидных недостатков или в русском характере (temperament), или в осуществлении [советской] программы, а то и в том и другом сразу». Снова и снова употребляя прилагательное «русский» фактически в уничижительном смысле, он писал, что гигиена – это не предмет государственных забот и не следствие благосостояния, а «самая суть индивида»:

Русский дом, русский двор, русская улица, русский туалет, русская гостиница, персональное отношение русского к своему внешнему виду – все это представляется западному человеку (и особенно приезжему из Америки) чем-то не только предосудительным и нездоровым, но и не извинимым, как может быть вы думаете, бедностью… Ваши гостиницы, поезда, вокзалы и рестораны очень грязны и очень плохо оборудованы. Вы слишком редко моете окна… У вас живет слишком много людей в одной комнате, и вы не находите абсурда в том, чтобы отождествлять это с коммунистическим духом{427}.


Майкл Дэвид-Фокс
Витрины великого эксперимента
Культурная дипломатия Советского Союза и его западные гости, 1921-1941 годы

Что ж, надеюсь, у Драйзера в номере хотя бы имелось биде.



Вот, например, что писал в воспоминаниях о Новосибирске 1931 года Эллери Уолтер:
В 9 часов мы пошли в гостиничный ресторан позавтракать. Пролеты лестницы были заполнены толпой людей, которые полуразвалясь сидели на ступеньках или стояли, опираясь на перила и стены. Многие из них провели здесь целую ночь. Они ждали открытия лучшего ресторана в "Чикаго" (Новосибирск называли сибирским Чикаго. - Е.О.). Запах немытых "жителей Среднего Запада" пропитал воздух. Это отбило нам аппетит, и мы решили не ждать открытия".

Централизованное распределение непродовольственных товаров повторяло иерархию продовольственного снабжения, с той лишь разницей, что здесь товарные ресурсы государства были еще более худосочными. Бюджеты фабрично-заводских рабочих СССР за 1932-33 годы являются свидетельством нищеты советского пролетариата. В среднем в год на одного члена рабочей семьи покупалось (включая государственную торговлю и рынок) около 9 м ткани, в основном ситец. Реально это могло материализоваться в два летних платья или две-три рубахи в год. Шерстяные ткани практически отсутствовали - 40 см в год на человека. В соответствии с бюджетами, на одного члена рабочей семьи приходилось в год менее пары кожаной обуви (0,9), одна галоша (0,5 пары), а также кусок мыла (200 гр) и немногим более литра керосина в месяц. Кроме того, рабочий в месяц приобретал около 12 кг угля для отопления жилья и немного дров (0,03 куб. м). Мебель, хозяйственные вещи практически не покупались. Расходы на них составляли около одного рубля на человека в месяц, столько же, сколько тратилось на покупку мыла. В целом на непродовольственные товары в 1932-33 годах уходило всего лишь 10% расходов в бюджете рабочей семьи.

В условиях столь скудного товарного снабжения люди выглядели бедной, однообразно одетой массой. По словам одного из американских инженеров, в "России требовалось не умение одеваться, а умение во что одеваться". Вот некоторые высказывания сторонних наблюдателей:

Все похожи друг на друга в однообразных одеждах. Отсутствуют нарядные женщины, привычные на Западе. Ты быстро начинаешь различать разницу в одежде полов, но никто не носит ничего, кроме коричневого и черного" (Москва, 1928).

Теперь уже довольно холодно, а в Сталинграде есть тысячи людей, не имеющих даже сапог, не говоря уже о теплом платье. Они одеты в лохмотья, да и те так обтрепаны, как мне еще не случалось видеть ни на одном "тряпичном карнавале", - сообщал в конце 1930 года немецкий рабочий в письме своему другу.

Эллери Уолтер вспоминает, как в "Национале" за подаренные им 4 носовых платка и кусок мыла ликующая прачка стирала ему рубашки за полцены (1931).

Плачевны были и жилищные условия. Официально индустриальный авангард имел преимущества при распределении жилья. Но опять же практически реализовать их было трудно - города переживали острый жилищный кризис. Средняя душевая норма по стране составляла менее 4 кв. м на человека, хотя во многих местах было и того хуже. В Донбассе, например, 40% рабочих имели менее 2 кв. м жилой площади на человека". Население в городах жило скученно, главным образом, в коммуналках - квартирах, где семьи имели отдельные комнаты, но общую кухню и ванну. На новостройках - и того хуже, жили в землянках, палатках, бараках, общежитиях по нескольку семей в комнате. Бывало, что люди занимали кровать посменно: один пришел с работы, другой ушел на работу. Жили и на производстве в подсобных помещениях, цехах.

Е. А. Осокина
За фасадом «сталинского изобилия»: распределение и рынок в снабжении населения в годы индустриализации.

Живя на половинке кровати и имея меньше 20 грамм мыла в месяц - трудно благоухать жасмином, согласитесь. Оставалось только почаще включать кондиционеры на работе.


Зримое свидетельство экономической мощи социалистического строя:
правительство сверхдержавы специальным распоряжением премирует первого космонавта в истории человечества
дюжиной носовых платков и шестью парами носков.


У людей были воля и отчаянье — они выдержали. Звери отступили. Лошади тяжело дышали, забираясь в прожорливую глину; они потели злым потом и падали. Десятник Скворцов привез сюда легавого кобеля. Кобель тщетно нюхал землю. По ночам кобель выл от голода и от тоски. Он садился возле барака и, томительно позевывая, начинал выть. Люди не просыпались: они спали сном праведников и камней. Кобель вскоре сдох. Крысы попытались пристроиться, но и крысы не выдержали суровой жизни. Только насекомые не изменили человеку. Они шли с ним под землю, где тускло светились пласты угля. Они шли с ним и в тайгу. Густыми ордами двигались вши, бодро неслись блохи, ползли деловитые клопы. Таракан, догадавшись, что не найти ему здесь иного прокорма, начал кусать человека.

Из других стран приезжали специалисты. Они жили здесь, как на полюсе или как в Сахаре. Они удивлялись всему: энтузиазму, вшам и морозам. Жили они отдельно от русских, у них были свои дома, свои столовки и своя вера. Они верили в доллары, в долларах им и платили.

Американцы щеголяли в широкополых шляпах. Они походили на ковбоев с экрана. Им казалось, что это Аляска и что они ищут золото. Они бодро хлопали по плечу русских инженеров и улыбались комсомольцам. По вечерам они заводили патефоны и танцевали друг с другом.

Англичане жили сухо и загадочно. Они ничего не осуждали и ничему не радовались. Они ели утром пшенную кашу с молоком. Вечером они пили водку с нарзаном. Они рассказывали друг другу детские анекдоты и время от времени громко смеялись. Их лица при этом оставались невеселыми, и смех был страшен.

Немцы жили с семьями. Они копили деньги, ругали уборщиц и при любом случае говорили русским, что в их прекрасной Германии нет ни вшей, ни эпизоотии, ни прогулов. Им хотелось добавить, что в их прекрасной Германии нет и революции, но они дорожили хорошим местом и дружно привскакивали, когда оркестр исполнял «Интернационал».

Итальянцы ставили турбины. Они пели романсы и писали на родину длинные письма с орфографическими ошибками и с доподлинной поэзией. По вечерам они волочились за русскими девушками, соблазняя их и пылкостью чувств, и мармеладом, который отпускали в распределителе для иностранных специалистов.

И. Г. Эренбург
День второй


Сам Эренбург предпочитал воспевать строительство социализма из Парижа, пока одно из кратких возвращений в родные пенаты не закончилось отказом в оформлении выездной визы.


Картина, написанная с фирменной эренбурговской иронией, смотрится всё же несколько удручающе. Может быть, всё дело в том, что он описывает строительство Кузнецкого комбината, когда строителям было важнее досрочно запустить домну, а не пох обливаться пятой шанелью каждое утро?
Возможно. Но давайте посмотрим на Пермь пятнадцать лет спустя (тогда называвшуюся Молотовым):

Быт рабочих был организован соответствующим образом. В ин­формационных сводках, поступающих в обком, из года в год повто­рялись одни и те же сведения: «На всех шахтах треста «Сталинуголь» в общежитиях одиночек и семейных рабочих большая скученность. В 45 общежитиях по шахтам с общей жилплощадью 11930 кв.м. проживает 4227 человек. В среднем на одного живущего в общежи­тии приходится 2,8 кв.м., а на шахте № 5/13 — 2,4 кв.м., на шахте № 3/4 — 2,5 кв.м., на шахте № 2 Капитальная — 2,7 кв.м. Около 100 семей рабочих по шахтам треста проживают вместе с одиночка­ми. <...> Выдача зарплаты рабочим и служащим на шахтах не органи­зована. При получении зарплаты создаются большие очереди, вызы­вающие недовольство рабочих.

В банях шахт № 2 Капитальная, имени Серова, № 3/4 и имени Сталина паропроводная и водяная магистрали не исправные. Часто бывают перебои в подаче пара и горячей воды. Не полностью обеспе­чены бани душевыми установками и тазиками.

На улицах поселков и около общежитий грязь, горы кокса, мусор и нечистоты».

Так же грязно было и в столовых: «Столовая № 3 ОРСа Кизел-шахтстрой находится в антисанитарном состоянии. На кухне мухи, в разделочных столах обнаружены в большом количестве черви и тараканы. Помещение столовой по своей запущенности похоже на грязный подвал. Пища приготовляется невкусно, в антисанитарных условиях. Имеются случаи порчи продуктов /рыбы/. Посуда моется небрежно без соды и хлора. Обслуживающий персонал носит гряз­ную спецодежду. Техминимум не проходит. В результате этого име­ются массовые недовольства и жалобы рабочих».

Люди в Перми живут в тесноте: «В целом по городу жилая пло­щадь на одного человека не превышает 3,5 кв. метра». Больше поло­вины домов — деревянные бараки промышленных предприятий и частные одноэтажные постройки. «Присоединение к водопроводу со­ставляет 19,2%, к канализации — 17,7%, теплофикации сети — 4,3% и с центральным отоплением — 6,7% к общему фонду города».

Все коммунальные сети построены несколько десятилетий назад, до революции, они не дотягиваются до окраинных районов — Киров­ского и Орджоникидзевского, где нет ни водопровода, ни канализации. Там же, где они были некогда проложены, находятся в критическом со­стоянии, постоянно выходят из строя, рвутся в разных местах.

«Городская канализация, построенная в период 1914—1917 гг., со­вершенно изношена. В настоящее время она работает с превышением проектной мощности в 2,5 раза, благодаря чему получаются частые аварии и нередко случается, что нечистоты текут по центральным улицам города».

О. Л. Лейбович
В городе М. Очерки социальной повседневности советской провинции в 40-50-х гг

Сочные реалии жизни обычного советского областного центра, не правда ли? И ведь не сказать, что его недавно основали и отстроить не успели, - Пермь ещё при Петре Первом основана. И боевых действий на её территории во время войны не велось никаких. Не бомбил её никто, не обстреливал, не оккупировал. Но при этом люди живут на двух с половиной квадратных метрах, питаются порченой пищей с червями и регулярно заливаются собственными нечистотами. И всё это - через тридцать с лишним лет после победы революции. Как-то затянулся переходный период, не находите?


Tags: голод
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 7 comments