Lex_Divina (lex_divina) wrote,
Lex_Divina
lex_divina

И инакомыслящие живы, и общество чище!

Нацистские психиатры придумали также термин «замаскированное слабоумие», подразумевая под этим форму слабоумия, скрывающегося «под маской ума» [7]. Подобное определение особенно цинично. При таком раскладе тех, кто не является слабоумным, можно отнести к «замаскированным слабоумным», если их присутствие в обществе нежелательно по политическим или иным причинам. Следовательно, любого, кто нормален, но доставляет неприятности, можно назвать «слабоумным» — замаскированным, но, тем не менее, слабоумным — и по этой причине уничтожить [2].
Играя в небезопасные игры со словами и изобретая новые, имеющие явный политический оттенок, диагнозы, нацистские психиатры расширили рамки генетических теорий о слабоумии с тем, чтобы оправдать уничтожение нормальных людей по политическим мотивам. Нацисты навесили на коммунистов, пацифистов и демократов ярлык «замаскированные слабоумные» и избавлялись от них. 


После «оттепели» власти СССР начали помещать диссидентов в психиатрические больницы. Эта практика имела для КГБ много преимуществ. Прежде всего, она способствовала дискредитации инакомыслящих как на Западе, так и внутри страны и ослаблению внимания к ним. Если эти люди — не серьезные политические противники режима, а всего-навсего душевнобольные, какие могут быть возражения против их госпитализации?

Советские психиатры приняли активное участие в фарсе. Для объяснения феномена диссидентства был изобретен термин «вялотекущая шизофрения». Эта форма шизофрении, объясняли специалисты, не ослабляет интеллект и не влияет на внешнее поведение, но является причиной любой борьбы за переустройство советского общества. «Наиболее часто идеи „борьбы за правду и справедливость“ формируются у личностей паранойяльной структуры», — писали два профессора из Института имени Сербского. И далее: «Характерной чертой сверхценных идей является убежденность в своей правоте, охваченность отстаиванием „попранных“ прав, значимость переживаний для личности больного. Судебное заседание они используют как трибуну для речей и обращений».[1482]

Руководствуясь таким критерием, почти всех диссидентов можно было записать в сумасшедшие. Писателю и ученому Жоресу Медведеву поставили диагноз «вялотекущая шизофрения с паранойяльным реформаторским бредом». У него нашли также «раздвоение личности», связанное с тем, что он работал и как ученый, и как публицист. У первого редактора «Хроники текущих событий» Натальи Горбаневской обнаружили «изменение эмоционально-волевой сферы и недостаточную критику». Ей тоже поставили диагноз «вялотекущая шизофрения». Экспертиза психического состояния генерала Петра Григоренко, ставшего диссидентом, установила, что оно «характеризуется наличием идей реформаторства, в особенности в отношении реорганизации государственного аппарата; это сочетается с переоценкой собственной личности, принявшей масштабы мессианства».[1483] В докладной записке УКГБ по Краснодарскому краю, направленной в ЦК КПСС, говорится: «Многие страдающие психическими заболеваниями пытаются создавать новые „партии“, различные организации, советы, готовят и распространяют проекты уставов, программных документов и законов».[1484]

Энн Эпплбаум
ГУЛАГ
Паутина Большого террора

Андре́й Влади́мирович Снежне́вский (7 (20) мая 1904, г. Кострома, Российская империя, — 12 июля 1987 года, г. Москва, РСФСР, СССР) — советский психиатр, основатель одной из нескольких школ психиатрии в СССР. Академик АМН СССР, академик-секретарь Отделения клинической медицины АМН СССР (1966—68 гг. и 1969—76 гг.), доктор медицинских наук (1949), профессор (1956).

А. В. Снежневский был сторонником не признанной в мировой психиатрии[5], получившей распространение лишь в СССР и некоторых других восточноевропейских странах[6][7] концепции вялотекущей шизофрении, которая широко использовалась в советской репрессивной психиатрии[8][9][10][11][12][13].

11—15 октября 1951 года на объединенном заседании расширенного президиума АМН СССР и Пленума правления Всесоюзного общества невропатологов и психиатров выступил[примечание 2] с докладом «Состояние психиатрии и её задачи в свете учения И. П. Павлова», в котором подверг критике ряд видных советских психиатров (М. О. Гуревича, А. С. Шмарьяна, Р. Л. Голант и др.) за отклонение от учения И. П. Павлова. Подвергшиеся критике психиатры были вынуждены «покаяться, отречься, как от ереси, от годами вынашиваемых научных идей, обещать исправиться, исповедовать только учение И. П. Павлова в том виде, как его преподносил А. Г. Иванов-Смоленский»[15]. Несмотря на это, однако, в заключительном слове Снежневский заявил, что они «не разоружились и продолжают оставаться на старых антипавловских позициях», нанося этим «тяжелый ущерб советской научной и практической психиатрии», а вице-президент АМН СССР Н. Н. Жуков-Вережников обвинил их в том, что они «неустанно припадают к грязному источнику американской лженауки»[16].
В 1952 г. Снежневский издал монографию В. Х. Кандинского «О псевдогаллюцинациях», произвольно сократив текст, опустив более сотни ссылок на иностранных авторов и цитат из них на том основании, что русские авторы «значительно раньше и прогрессивнее», а «Ясперс с присущим ему шовинизмом» (!) уже готов назвать шперрунги с вестибулярными расстройствами припадками Клооса[примечание 4][34].




После сессии 1951 года, как отмечают С. Блох и П. Реддауэй, психиатров-«антипавловцев» сместили с важных постов и либо перевели в провинцию, либо отправили на пенсию[15]:29, а волна, сокрушившая разгромленных, вынесла на вершину медицинской иерархии А. В. Снежневского[15]:220.

Директором Института физиологии после сессии стал Усиевич, который при прочтении одного из планов высказался: «Вы опять с симпатической нервной системой, бросьте эти орбелевские штучки!»[6] Симпатическая нервная система и целый ряд других разделов физиологии перестали признаваться по всей стране[6].

На Павловской сессии было объявлено, что вся медицина, педагогика и биология должны опираться на павловское учение[6]. Физиологические теории Павлова о высшей нервной деятельности и регулирующих механизмах включили в психиатрию и возвели в догму[15]:29. На павловском учении о нормальном функционировании нервной системы как результате равновесия между торможением и возбуждением было основано усиленное применение фармакологических средств в советской психиатрии[15]:30, и широкое распространение получил метод лечения сном, при котором, как вспоминал физиолог И. А. Аршавский, «пичкали детей люминалом и превращали их в олигофренов… Барбитураты давали детям с первых недель жизни»[6].

Гонениям подверглось и психологическое направление в психиатрии. Ему инкриминировались псевдонаучность и пропаганда буржуазно-идеалистических воззрений на природу поведения человека, признававших объективную роль внутренних (субъективных, индивидуальных) факторов в детерминации его мотивов. Профессора А. В. Снежневского, возглавившего вскоре после сессии 1951 года НИИ общей и судебной психиатрии им. В. П. Сербского, «психологическое направление в психиатрии… не интересовало».[16]:95—96

Президент Независимой психиатрической ассоциации Юрий Савенко отмечает, что сессия ВАСХНИЛ 1948 года и Павловские сессии 1950 и 1951 годов «на несколько десятилетий прервали развитие генетики, физиологии, психологии, психиатрии, принесли огромный экономический ущерб, не говоря уже о судьбах — не только профессиональных — многих лучших людей»[4]. По словам Ю. Савенко и Л. Виноградовой, начиная с печально знаменитых Павловских сессий биологический и, в частности, физиологический редукционизм приобрёл в России характер косвенной формы антипсихиатрии[17].


Никакой научной дискуссии на сессии не было. Это был шабаш обскурантов. Ни одно выступление (кроме письменного выступления Бериташвили, Генецинского, Рожанского) не было научным выступлением. Оперировали словами условный и безусловный рефлексы, но к науке это не имело отношения.

Сессия – страшнейший средневековый обскурантизм. Я вспоминаю выступление Гуревича, крупнейшего психиатра. Это было тяжело слушать. Гуревич хотел подспудно показать, что психиатры не могли предпринять что-либо такое, что могло помочь раскрыть душевный мир психически больного человека, но фразы о том, что "мы недооценивали учение Павлова" и т.п., было тяжело слушать.
Те, кто должен был выступить, не только обязаны были обелить линию сессии, но лица, попавшие в черный список, должны были сказать о ненаучности своих исследований.

В дни Павловской сессии представители школы Ленинградского университета (Битюков, Голиков и я), поскольку школу хотели переключить на павловские рельсы, решили пойти к Т.Д.Лысенко, который в то время фактически возглавлял биологическую науку. Мы решили убедить Лысенко оказать противодействие уничтожению целого научного направления – школы Введенского – Ухтомского. Добиться свидания с ним было нелегко. Но, когда мы пришли к Лысенко, нас поразила его фраза: "Что же вам от меня надо? Вас много, а я один". Это говорило об его вере в собственную непогрешимость. Когда мы ему изложили свою просьбу, он сказал: "Вы занимаетесь ерундой, вся физиология должна перейти на павловские рельсы, все животноводство. Всех коров, свиней надо кормить по звонку, по лампочке, чтобы они знали, что делать; тогда мы решим проблему животноводства".


В 1962 Снежневский поставил диагноз «вялотекущая шизофрения» В. Буковскому. Позднее Буковский был обследован западными психиатрами и признан здоровым.
В 1964 году судебно-психиатрическая экспертиза, проведенная под председательством Снежневского, признала психически больным бывшего генерал-майора П. Г. Григоренко, выступившего с критикой советских порядков. Позднее Григоренко был обследован западными психиатрами и признан здоровым[11].
В 1972 году экспертная комиссия под председательством Снежневского провела экспертизу диссидента Леонида Плюща и подтвердила предыдущее заключение — хроническое психическое заболевание в форме шизофрении[13]. Позднее Плющ был обследован западными психиатрами и признан здоровым.[20]
В 1966 году в Мадриде на IV Всемирном конгрессе психиатров А. В. Снежневский в своем сообщении о «Классификации форм шизофрении» представил западным психиатрам концепцию новой формы латентной шизофрении, являющейся формой дебюта расстройства, по модели латентной шизофрении Эйгена Блейлера, однако, в отличие от неё, не развивающейся, оставаясь ограниченной клинически лишь начальными проявлениями, мало свойственными для такого психоза, как шизофрения[18]. Эта концепция рассматривалась западными психиатрами как неприемлемая, поскольку она значительно расширяла понятие шизофрении по сравнению с критериями, принятыми в других национальных психиатрических школах. Пациенты, которым был поставлен диагноз латентной шизофрении в Москве, не рассматривались как шизофреники на Западе[19].



Позже, когда генеральный секретарь «Единения и прогресса» Митхат Шюкру Бледа (Mithat Şukru Bleda) спросил, как он, будучи доктором, мог убить столько людей, Решид ответил:
"То, что я врач, не значит, что я забыл о своей национальности! Решид врач. Но он был рождён турком… Или армяне уничтожили бы турок, или турки армян. Я не колебался перед этой дилеммой. Моя турецкость взяла верх над моей профессией. Я решил, что вместо того, чтобы быть стертыми ими, мы сотрём их… На вопрос о том, как я, будучи врачом, мог убить, я отвечу так: армяне стали опасными микробами в организме нашей страны. Разве это не обязанность доктора уничтожать микробов?"


Сам Снежневский утверждал, что благодаря действиям советских психиатров удалось спасти от тюрем, лагерей, неминуемой смерти множество людей, чего у немецких коллег во времена Гитлера не получилось. «И инакомыслящие живы, и общество чище!» — как бы оправдывался Снежневский.

Н. Ю. Василенко
Основы социальной медицины



Благодаря расплывчатости медицинской мистификации с ситуацией «как будто» сами селекции приобретали смысл для врача СС: он спасал несколько евреев; «решалась» «еврейская проблема»; он улучшал состояние здоровья в лагере, снижая опасность эпидемий, уменьшая опасность перенаселенности.

Онемению освенцимского эго очень помогала расплывчатость ответственности. Поскольку медицинский санитар был ближе к фактическому убийству, освенцимское «я» отдельного врача могло с готовностью ощущать: «Это не я убиваю». Он скорее чувствовал, что выполняемое им было комбинацией военного приказа («Я назначен на дежурство на сортировочной площадке»), установленной роли («От меня ждут, что я выберу сильных заключенных для работы, а более слабых — для «специального обращения»), и желательного аттитюда («предполагается, что я буду дисциплинированным и жестким и преодолею «колебания»). Кроме того, поскольку «вопрос о жизни и смерти любого врага государства решает фюрер», ответственность лежит только на нем (или на его непосредственных представителях). Что же касается прямого участия в медицинском убийстве («эвтаназия»), освенцимское эго могло ощущать себя всего лишь членом «команды», в рамках которой ответственность была настолько общей и настолько перекладывалась на вышестоящие власти, что переставала существовать для всех в этой команде. И в той мере, в какой человек испытывал остаточное чувство ответственности, он мог вновь прибегнуть к онемению посредством духа цифрового компромисса: «Мы отдаем им десять или пятнадцать человек и спасаем пятерых или шестерых».

Более того, освенцимское эго быстро устремлялось к этой позиция бессилия (врач Б. цитировал некоторых врачей: «Я здесь не потому, что хочу здесь быть.... Я не могу изменить тот факт, что заключенные прибывают сюда. Я могу только попробовать извлечь из этого максимум возможного») как к способу отказа от ответственности за то, что не было высказано: что «заключенные прибывают сюда», чтобы быть убитыми. Эта эмоциональная и моральная капитуляция перед обстановкой имела серьезные психологические преимущества. Освенцимское эго могло чувствовать: «Я не отвечаю за селекции. Я не отвечаю за инъекции фенола. Я — жертва обстановки не в меньшей степени, чем обитатели лагеря». Будучи не просто ретроспективной рационализацией, эта позиция безответственности была еще одним средством уклонения от угрызений совести в то время. Освенцимское эго позволило этой жестокой обстановке увлечь себя и войти в себя. Оно мирилось с данностями этой обстановки: «Массовое убийство — это норма, так что похвально проводить селекции и таким образом спасать хотя бы немногих людей, или экспериментировать на заключенных и калечить или убивать кого-то то тут, то там, так как они в любом случае все равно обречены на смерть». Освенцимское эго, следовательно, могло стать абсолютным творением среды, а нет никакого лучшего способа отказаться от моральной ответственности любого вида. Человек может затратить значительную душевную энергию в поиске и достижении статуса беспомощной пешки.

Р. Дж. Лифтон
Нацистские врачи
Медицинское убийство и психология геноцида

8 сентября 1941 года, как и предполагалось, ВКВС СССР в составе В. В. Ульриха (председатель Коллегии), Д. Я. Кандыбина и В. В Буканова без возбуждения уголовного дела и проведения каких-либо разбирательств вынесла расстрельный приговор в отношении 161 заключённого по статье 58-10 части 2 УК РСФСР[5]. Остальные девять человек, числившиеся в списке, к тому времени, как оказалось, уже не находились в Орловской тюрьме — некоторые умерли, другие были освобождены после пересмотра их дел. Так, расстрелян был даже Борис Ворович, которого ещё 28 мая де-юре оправдали, однако по неизвестным причинам продолжали содержать в орловской тюрьме. Причиной этой и других ошибок стало то, что составление списка происходило в спешке, а данные не подвергались проверке[6].

12 апреля 1990 года военный прокурор 1-го отдела Управления Главной военной прокуратуры по реабилитации подполковник юстиции Зыбцев, рассмотрев уголовное дело № 1-89, издал постановление о прекращении уголовного дела в отношении членов ВКВС СССР Ульриха, Кандыбина и Буканова, признав отсутствие состава преступления в их действиях. Отметив незаконность и необоснованность приговора ВКВС в отношении 161 заключённого Орловской тюрьмы, Зыбцев, тем не менее, сделал вывод, что решение Коллегии не является преступным, поскольку было вынесено на основании постановления ГКО СССР — высшего на тот момент органа государственной власти. Касательно преступных действий инициаторов расстрела Берия и Кобулова Зыбцев отметил, что оба они уже были признаны виновными и приговорены к расстрелу за совершённые преступления в 1953 году. Лиц, имевших отношение к приведению приговора в исполнение, военный прокурор также счёл невиновными в совершении преступления, поскольку они «не могли знать, что данное судебное решение (…) является незаконным»[15].




Tags: карательная психиатрия, социалистическая законность
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment