Lex_Divina (lex_divina) wrote,
Lex_Divina
lex_divina

Нормальному человеку всё должно нравиться

С десяти лет я боялся попасть в дурдом или в дом престарелых.
Не попасть в дурдом было просто. Надо было всего лишь хорошо себя вести, слушаться старших и не жаловаться, никогда не жаловаться. Тех, кто жаловался на плохую еду или возмущался действиями взрослых, время от времени отвозили в дурдом. Они возвращались тихими и послушными, а по ночам рассказывали нам страшные истории про злых санитаров.

Рубен Гальего
Чёрным по белому

Из записки генерального прокурора СССР Руденко и председателя КГБ при СМ СССР Серова (июнь 1957 года):
“…В 1956 —1957 гг. в числе установленных 2600 авторов антисоветских документов было более 120 человек психически больных. В г. Москве из 112 разысканных авторов антисоветских документов оказалось 38 человек больных шизофренией.
Органам госбезопасности и прокуратуры бывает заранее известно, что эти правонарушители состоят на учете в неврологических диспансерах Минздрава как душевнобольные.
По существующему порядку органы безопасности и прокуратуры возбуждают против таких правонарушителей уголовные дела, арестовывают их, производят расследования и направляют дела в судебные инстанции для вынесения решения о принудительном лечении. Не говоря уже о явной нецелесообразности ареста и возбуждения дел против лиц, не отвечающих за свои действия, такой арест компрометирует членов семей больных, часто не посвященных в преступную деятельность своих родственников.
Считали бы целесообразным внести некоторые изменения в существующий порядок с тем, чтобы:
а) против душевнобольных, распространяющих антисоветские листовки и анонимные письма, в случае, если органам безопасности и прокуратуры заранее будет известно, что они являются душевнобольными, уголовное преследование не возбуждать и не арестовывать их, а с санкции прокурора, на основании мотивированных постановлений направлять таких лиц на стационарное исследование в судебно-психиатрические учреждения;
б) при установлении экспертизой факта психического заболевания, исключающего уголовную ответственность правонарушителя вследствие его невменяемости, органам КГБ и прокуратуры производить расследования для установления авторства анонимных документов и собранные материалы с санкции прокурора направлять в суд для применения к правонарушителям мер социальной защиты медицинского характера, то есть принудительного лечения”.

В совместной записке руководителей КГБ, МВД, Генеральной прокуратуры и Минздрава СССР, направленной в ЦК КПСС 31 августа 1967 года, упоминалось:
«Особую опасность вызывают приезжие в большом числе в Москву лица, страдающие манией посещения в большом числе государственных учреждений, встреч с руководителями партии и правительства, бредящие антисоветскими идеями. <...> Всего из приемных центральных учреждений и ведомств в 1966—1967 г.г. были доставлены в больницы свыше 1800 психически больных, склонных к общественно опасным действиям.»

9 февраля 1983 года - СССР вышел из Всемирной психиатрической ассоциации в связи с обвинениями в использовании психиатрии в политических целях.


Как пишет Виктор Парфентьевич, с 1969 г. в тюремных спецбольницах был учрежден штат санитаров (до этого их функции исполняли надзиратели — контролеры, как они официально теперь именуются в тюрьмах: так культурнее и не отдает чем-то старорежимным). Санитары не вольнонаемные. Их рекрутируют из числа уголовников — до 1975 г. даже из лагерей особого режима. «Отбросы общества получают какую-то власть. Комментарии нужны? На их действия, поведение, персонал стыдливо закрывает глаза.

Даже потворствует (В.П. Рафальский приводит многочисленные примеры и фамилии систематически избиваемых). Вы не увидите „фонарей“ под глазами этих несчастных тут своя система: почки, печень. Чтобы никаких следов… Трудно сказать, чему отдать предпочтение, если говорить о режиме — Днепропетровску или Сычевке. Бараки без фундамента. На первом этаже под полом — вода. Отопление еле-еле, т. к. трубы на эстакадах под землей не проложишь — болото. А зима тогда ох, какая лютая! Вымерзли сады на Смоленщине. Туалет — интервал три часа! Как и в Днепропетровске. Хоть разорвись — никому до этого дела нет. Я же говорю, это несравненно хуже тюрьмы, ибо там туалет не проблема. А здесь… Прогулки нет совсем, если не считать каких-то случайных. И надзор, надзор, надзор. Точно собрали сюда самых мерзких подонков общественного дна При психушке фабрика на пятьсот машинок. Рабочий день — шесть часов, благодаря Богу, ибо на фабрике грохот — стены дрожат, и, вдобавок, уйму динамиков добавляют, и себе на полную катушку, магнитофонную запись современной супермузыки. Рехнуться можно. Шмон — идешь на работу, шмон — идешь с работы. Зимой просто беда — раздевают на лютом морозе. А в бараке не согреешься, трясешься осиной. Погнали на работу с первых дней. А представляете ли Вы, что значит работать под нейролептиками? А работали… Скажу прямо, когда я попадал в тюрьму (что было довольно часто), я, верите, отдыхал. Ибо что была тюрьма в сравнении с ужасом тюремных психушек?! Есть вещи, которые невозможно представить. Когда человек годами находится под нейролептиками — это превышает человеческое воображение. А впереди — неизвестность. Она калечит, она убивает. Слабые духом не выдерживают — вешаются. Но нейролептики ломают и дух, и тогда бывший человек теряет всякое человеческое достоинство, падает на колени перед своими палачами, молит о милосердии.

…После следствия я попал в казанскую психушку. Кололи меня там беспощадно. Быть все время под нейролептиками — вещь страшная. Это состояние описать невозможно. Нет покоя ни днем, ни ночью. Человек перестает быть человеком. Становится просто особью, существом жалким, низведенным до животного состояния. Какого-либо медицинского подхода к лечению здесь нет, назначение лекарств действует автоматически — месяц за месяцем, год за годом. Никому нет дела, что таким вот образом человека делают инвалидом, ибо никакой человеческий организм не в состоянии выдержать систематических атак нейролептиков.

А. И. Коротенко, Н. В. Аликина
Советская психиатрия
Заблуждения и умысел



Вялотекущая шизофрения систематически диагностировалась идейным противникам существовавшего в СССР политического режима с целью их принудительной изоляции от общества. При постановке диагноза диссидентам использовались, в частности, такие критерии, как оригинальность, страх и подозрительность, религиозность, депрессия, амбивалентность, чувство вины, внутренние конфликты, дезорганизованное поведение, недостаточная адаптация к социальной среде, смена интересов, реформаторство[19].

Лица, получившие данный диагноз, подвергались сильной дискриминации и ограничивались в возможностях участвовать в жизни общества. Они лишались права управлять автомобилем, поступать во многие высшие учебные заведения, становились «невыездными». Перед каждым праздником или государственным мероприятием лиц с этим диагнозом недобровольно госпитализировали на время мероприятия в психиатрическую больницу. Человек с диагнозом «вялотекущая шизофрения» легко мог получить в истории болезни гриф «СО» (социально опасный) — например, при попытке оказать сопротивление во время госпитализации или же в случае, когда он становился участником семейной или уличной драки[20].

В начале 1970-х годов сообщения о необоснованной госпитализации политических и религиозных инакомыслящих в психиатрические стационары достигли Запада. В 1989 году делегация американских психиатров, посетившая СССР, провела переосвидетельствование 27 подозреваемых жертв злоупотреблений, чьи фамилии были сообщены делегации различными правозащитными организациями, Хельсинкской комиссией США и Государственным департаментом[6]; клиническая диагностика осуществлялась в соответствии с американскими (DSM-III-R) и международными (МКБ-10, проект) критериями[64]. Участниками делегации проводились также опросы членов семей пациентов. Делегация пришла к выводу, что в 17 из 27 случаев не было никаких клинических оснований для экскульпации; в 14 случаях не было выявлено никаких признаков психических расстройств[6]. Обзор всех случаев продемонстрировал высокую частоту диагноза «шизофрения»[65]: 24 из 27 случаев[6]. В докладе, представленном делегацией, отмечалось, что некоторые из симптомов, включаемых в советские диагностические критерии мягкой («вялотекущей») шизофрении и умеренной («параноидной») шизофрении, являются неприемлемыми для выставления этого диагноза по американским и международным диагностическим критериям: в частности, к болезненным проявлениям советские психиатры относили «идеи реформаторства», «повышенное чувство собственного достоинства», «повышенную самооценку» и т. п.[65][6]




Днепропетровскую специализированную психиатрическую больницу описывает Леонид Плющ («История болезни Леонида Плюща»): «Санитарами в больнице работают бывшие уголовники, а больные полностью отданы во власть безграмотным, грубым санитарам, которые усиленно используют методы физической расправы. У больных отсутствует табак. Плата за папиросу — 20 щелчков или 25 „банок“ (ударов пряжкой от ремня). На 1—8 больных — одна пара обуви. Санитары заставляют больных терпеть по несколько часов, после чего выводят в туалет. Врачи злоупотребляют инъекциями, которые назначаются не как метод лечения, а как наказание, например, за резкий ответ пациента на замечание санитара. Диссиденты находятся в одних палатах с убийцами, насильниками и др. уголовниками».

Л. Плющу следственный изолятор, в котором он мог читать, написать «Морфологию игры», после специализированной психиатрической больницы казался раем. При поступлении в больницу ему назначили галоперидол. Лечащий врач сообщил Татьяне Житниковой, жене Плюща, что его долго будут лечить разными препаратами: вначале галоперидолом (один из сильнейших нейролептиков), затем чем- нибудь еще. 19 октября 1973 г. Татьяна Житникова во время свидания в Днепропетровской спецбольнице не узнала мужа: «…в глазах боль и тоска, говорит с трудом, с перерывами, часто откидывается на спинку стула, ищет о пору. Видно, как он старается ответить на вопросы, хочет вести беседу, но внутренние силы исчерпаны, закончились. Л.И. начал задыхаться, расстегивать непослушными пальцами свою одежду, его начало ломать, лицо искривилось подергиваниями, начало сводить руки и ноги. Он то корчился, вытягиваясь, напрягаясь всем телом, то бессильно падал на стул. Было видно, что временами он теряет слух. Но он крепился — перед ним жена и сын, совсем обескураженный увиденным, — старался говорить, проглатывать слюну. Судороги сжимали горло, голосовые связки. Л.И. не выдержал и сам попросил прекратить свидание (на 10 минут ранее). Его вывели».

Он находился в палате, где лежали двадцать шесть человек, среди которых было много агрессивных больных. Выводили их один раз в день на часовую прогулку и три раза — в туалет. Лечащий врач, отказавшись назвать свою фамилию, сообщила жене Л.И., что не установила у него «философской интоксикации», но у больного — стремление к «математизации психологии и медицины», а, по мнению врача, математика не имеет никакого отношения к медицине. Какие дозировки галоперидола, без корректоров, получал Л.И., неизвестно, но после уменьшения дозы до 30 мг двигательные нарушения прошли, остались апатия, сонливость, он с трудом читал, писал («не только читать — думать не могу»). Говорил с трудом, начал заикаться, не верил в возможность избавления от страданий.

Следует подчеркнуть, что апатия, которую описывает Татьяна Житникова — действительно результат введения нейролептиков, а не эмоционально-волевые изменения, свойственные шизофреническому дефекту. До начала приема нейролептиков Леонид Иванович из больницы постоянно писал близким теплые и заботливые письма без каких бы то ни было признаков шизофренического резонерства или разорванности мышления.

А. И. Коротенко, Н. В. Аликина
Советская психиатрия
Заблуждения и умысел



Те из советских граждан, кто прошёл через заключение и в лагерях, и в специальных психиатрических больницах, неизменно оценивали свой опыт пребывания в психбольницах как значительно более унижавший человеческое достоинство и как более тяжёлое переживание[5].

Н. Адлер и С. Глузман (1992), проанализировав всё многообразие стрессовых факторов, которые были испытаны на себе диссидентами, подвергавшимися принудительной госпитализации, выделили, в частности, следующие стрессоры физического характера:[107]

Чрезвычайная скученность в камерах.
По свидетельствам бывших узников специальных больниц и свидетельствам международных экспертов, пройти между кроватями было трудно даже одному человеку; узникам приходилось постоянно пребывать на койках сидя или лёжа, дыша спертым воздухом (отсутствие принудительной вентиляции в камерах было повсеместным).
Отсутствие в камерах туалетов, что являлось наиболее мучительным стрессором физического характера. Отправление физиологических потребностей допускалось лишь в установленное администрацией время суток и в строго предусмотренные несколько минут для каждого.
Отсутствие возможностей для физической разрядки и пребывания на свежем воздухе. Предусмотренные ежедневные прогулки в течение 1 часа сводились к тому, что узников покамерно выводили в небольшие тюремные дворики, полностью лишённые растительности и какого-либо спортивного инвентаря. При этом время прогулок почти всегда произвольно сокращалось вдвое по желанию администрации, но не узников.
В числе стрессоров морально-психологического характера Н. Адлер и С. Глузман называют:[107]

Лишение элементарных юридических прав, неотъемлемых даже в тюрьмах и лагерях.
Лишение возможности иметь в камере бумагу и ручку, строгое ограничение поступления книг и журналов. По этой причине — невозможность переключиться на те или иные занятия, чтобы снизить негативное действие других психологических стрессоров. В случаях, когда узники начинали заниматься изучением иностранных языков, врачи немедленно констатировали «ухудшение состояния» и увеличивали дозы нейролептиков.
Лишение возможности находиться в одной камере с другими политическими узниками: каждый из них содержался в камере с исключительно тяжёлыми больными, совершившими тяжкие преступления. Общение с другими диссидентами было запрещено, политические узники были вынуждены годами наблюдать людей с тяжёлой умственной отсталостью, с кататоническим возбуждением и т.п.
В отличие от узников лагерей и тюрем, у заключённых в СПБ не было возможности обращаться к прокурору, и хотя формально семья заключённого имела право ходатайствовать перед прокурором о возбуждении уголовного дела против персонала больницы, в действительности это право не реализовывалось[15]. Пациенты редко были информированы о своих правах и, как правило, не имели возможности подавать апелляцию[105].

Многим пациентам спецбольниц не позволялось держать в палатах свои личные вещи. Вся входящая и исходящая корреспонденция пациентов прочитывалась; телефонами пользоваться не разрешали. В качестве посетителей специальных психбольниц допускались, как правило, лишь члены семьи, и за свиданиями велось наблюдение. В ряде случаев свидания были крайне редки: так, в Черняховской СПБ у пациентов было в среднем по два-три свидания в год[105]. Свидания происходили в присутствии надзирателя; как и в тюрьме, были запрещены многие темы для разговора[20].

Большинство специальных психиатрических больниц было расположено на территории действующих или в здании бывших тюрем[20]. Обстановка в спецбольницах во многом напоминала тюремную. Так, Казанская и Черняховская спецбольницы были окружены высокими кирпичными стенами, вдоль стены вокруг всей территории — сторожевые вышки с охранниками МВД, поверх стен — колючая проволока. Все входы в отделения и палаты закрывались дверями со стальной решёткой или из сплошной стали. Каждое отделение имело свой двор для прогулок, при этом дворы были окружены сплошными заборами, чтобы воспрепятствовать контакту между отделениями[105].

Многие пациенты в СПБ пребывали запертыми в палатах значительную часть дня без какой-либо деятельности (кроме приёма пищи и прогулок во дворе)[105]. Обстановка «палат» почти не отличалась от обстановки тюремных камер. Стены «палат» были покрыты штукатуркой; окна маленькие, зарешеченные, нередко закрытые деревянными щитами — «намордниками»; спали заключённые на металлических нарах или кроватях. Ночью в камерах обычно горел свет (на лампочку часто была надета проволочная сетка или красный плафон), что затрудняло сон для многих заключённых. Зимой в камерах и на прогулках нередко бывало холодно, однако иметь свою одежду часто не разрешалось[20].

Трудотерапия в некоторых спецпсихбольницах являлась обязательной, в некоторых лишь поощрялась администрацией. Пациенты работали в картонажных, ткацких, переплётных, швейных и других мастерских, получая за это чрезвычайно малую заработную плату — от 2 до 10 рублей в месяц, перечислявшихся на личный денежный счёт. Администрации СПБ этот труд был очень выгоден, поскольку цена сбыта изготовляемой продукции в десятки раз превышала стоимость оплаты труда. Отказ работать порой наказывался инъекциями психотропных препаратов и травлей, осуществляемой санитарами-уголовниками[20].

Охранную службу в спецпсихбольницах, как и в тюрьмах, несли офицеры и солдаты внутренних войск. Таким образом, в специальных психиатрических больницах было по существу два начальства: военное и медицинское, соответственно два руководителя: начальник спецпсихбольницы и главный врач. При этом многие функции не были разграничены чётко между военной и медицинской администрацией, и многие из заведующих отделениями и лечащих врачей являлись офицерами; старшим сёстрам и фельдшерам в ряде СПБ также были присвоены воинские звания[20].

Психиатрические больницы общего типа характеризовались самими узниками и западными экспертами, посетившими советские ПБ, как менее жёсткие по условиям содержания в сравнении со специальными психиатрическими больницами. Пациенты свободно ходили по коридорам и имели доступ к местам отдыха и развлечений. Им давали возможность писать и читать, разрешались свидания. Западные эксперты отмечали случай, когда двух пациентов, находившихся на принудительном лечении в обычной психиатрической больнице, перевели в СПБ, после того как они написали письма с критикой этой больницы[105].

Питание
Характерна была грубая, однообразная, плохая пища. В советских пенитенциарных учреждениях скудный пищевой рацион традиционно являлся одним из наиболее эффективных методов воздействия на поведение узников, однако «пациенты» психиатрических тюрем, как правило, получали пищи даже меньше, нежели узники в тюрьмах и лагерях. Причина этого заключалась в том, что часть содержимого общего пищевого «котла» съедали так называемые санитары, набранные для принудительной работы в специальных больницах из числа обычного тюремного контингента — людей, осуждённых к лишению свободы за уголовные преступления. По сообщениям бывших узников специальных психиатрических больниц, эти санитары при полном попустительстве администрации шантажом, угрозами и побоями вымогали у узников часть продуктов питания, передаваемых в очень ограниченном количестве родственниками с воли.[107] Продукты также воровали медсёстры, фельдшера, надзиратели, работники пищеблока. Помимо этого, весь персонал спецпсихбольницы в рабочее время обычно питался в общей столовой — тоже за счёт заключённых.[20]

Количество передач и посылок, получаемых от близких и содержащих продукты питания, в большинстве специальных психиатрических больниц ограничивалось; в других СПБ передачи и посылки воспрещались, в третьих — позволялись без ограничений. Вес посылки или передачи обычно не должен был превышать 5 килограммов. Некоторые продукты передавать не разрешалось.[20]

Принудительное применение медицинских мер
Применялись такие меры, как:
Инъекции сульфозина[4][104][107] (несмотря на отсутствие каких-либо серьёзных исследований, на биохимическом или электрофизиологическом уровне подтверждающих терапевтическую активность этого средства[107]). Длительное использование сульфозинотерапии в качестве метода наказания[5][107], приводившего к интенсивным мышечным болям, изматывающему, астенизирующему пирогенному эффекту[107], обездвиженности, некрозу мышц в месте инъекции[4][33]:60[105].
Применение атропинокоматозной терапии, что отмечалось как отдельными диссидентами[107], так и посещавшими психиатрические тюрьмы в СССР международными экспертами[4][105][107]. Специальная медицинская литература в СССР подтверждает факт использования такого средства, сообщая и о значительной опасности этого устаревшего метода лечения[107]. Использование атропина, вызывающего преходящие делириозные состояния и высокую температуру, не является принятым лечебным методом на Западе[105].
Инсулинокоматозная терапия[4][104][107] курсами, состоящими из 25—30 гипогликемических ком[5].
Постоянное и длительное (годами) использование нейролептиков. При этом выдававшиеся узникам корректоры (медикаментозные средства, которые обычно применяются с целью купирования или смягчения нейролептических экстрапирамидных расстройств) часто под угрозой избиения изымались у них «младшим медицинским персоналом» — санитарами-уголовниками, использовавшими их с целью наркотизации.[107] Нейролептики в высоких дозах применялись в том числе как наказание за нарушения больничных правил и с целью «излечения» от антисоветских взглядов и высказываний.[4]
По словам бывших узников-диссидентов, применение нейролептиков было особенно тяжёлым фактором, воздействовавшим на них, как в связи с отчётливым немедленным действием, так и в связи с непрерывностью и длительностью назначения. Многолетний узник специальных психиатрических больниц, врач по профессии, описал состояние психически здорового, спокойного человека после введения высокой дозы нейролептика мажептила (тогда — наиболее употребляемого) следующим образом: «Представьте себе огромную камеру, где кроватей так много, что с трудом пробираешься между ними. Свободного места практически нет. А вам ввели мажептил, и вы в результате испытываете непреодолимую потребность двигаться, метаться по камере, говорить, и рядом с вами в таком же состоянии с десяток убийц и насильников... а двигаться негде, любое ваше невыверенное рассудком движение приводит к столкновению с такими же двигательно возбужденными соседями... и так — дни, месяцы, годы».[107]

Как правило, узники, ощущавшие тяжёлые психические побочные эффекты применения нейролептиков, испытывали страх перед возможностью необратимых психических изменений вследствие их приёма. Угнетала сильная боязнь, что никогда не восстановятся прежние особенности характера, прежние жизненные и профессиональные интересы. Врачи, как правило, умалчивали об обратимости этих изменений, стремясь фиксировать страх перед ними с целью модификации политических или религиозных убеждений узника.[107]

Долгосрочное применение нейролептиков приводило в ряде случаев к развитию у узников-диссидентов органического поражения головного мозга, проявляющегося стойкими тяжёлыми экстрапирамидными нарушениями, которые длились годами.[33]:59—60

В психиатрических больницах общего типа психофармакологическое «лечение» политических узников было, как правило, не менее интенсивным, чем в специальных психиатрических больницах.[20]

Обращение с «пациентами»
Н. Адлер и С. Глузман выделяют такие факторы, как:[107]
Категорическое требование к диссидентам медицинского персонала, который неприкрыто выполнял оперативно-следственные функции, отказаться от их политических убеждений, подкреплявшееся резкой интенсификацией лечения нейролептиками, сульфозином и шоковыми методами. Это вынуждало многих диссидентов прибегать в конце концов к идеологической мимикрии, демонстрируя «угасание бредовых образований».
Избиения, которым узники подвергались со стороны санитаров — уголовных преступников. Зачастую эти избиения были настолько жестокими, что влекли за собой очень тяжёлые последствия. Свидетели рассказывают и о конкретных случаях смертей в результате побоев, называя имена погибших заключённых.
Применялось также закручивание непокорных мокрыми простынями (полотенцами), которые, высыхая, нестерпимо сжимали тело[9][29][53][108]. Использовались наказания, в том числе физические[24]; привязывание к кровати на длительный срок — так, в Казанской спецпсихбольнице узников привязывали к кровати на три дня и дольше[109]. Дозировки нейролептиков увеличивали (или в схему «лечения» вводился сульфозин), в частности, после нарушений режима или жалоб пациентов — поводом служила, например, высказываемая в адрес больницы критика, сигаретный пепел под койкой пациента или нескромный взгляд на грудь медсестры[105]. Санитару, медсестре или фельдшеру достаточно было пожаловаться врачу на неправильное поведение пациента либо сделать запись об этом в журнале наблюдений, ежедневно проверяемом лечащим врачом, чтобы последовали карательные меры[110].

В наказание за открытое недовольство больничными порядками пациентов порой переводили в тяжёлое, «буйное» отделение либо лишали представления на выписку[20]. В одной из больниц за написание письма с критикой условий содержания (в специальный, отведенный для переписки день) пациент был наказан тремя неделями одиночного заключения[105].

В качестве наказания применялись также лишение прогулок, лишение работы или, напротив, принуждение к работе (в зависимости от отношения к ней пациента), запрещение смотреть телевизор и кинофильмы, пользоваться больничной библиотекой, запрет на курение и изъятие табачных изделий, лишение права на переписку и лишение свиданий[20].









Пушкин. Ты сам сумасшедший!
Чаадаев. Почему я сумасшедший?
Пушкин. Ты понимаешь равенство, а сам в рабстве живешь.
Чаадаев (задумываясь). Отсюда ты прав: я сумасшедший.

А. П. Платонов
Ученик лицея



Я находился на «усиленном обеспечении», на нейролептиках. До психушки я боялся того, что есть некоторые вещи, которых человек может не выдержать. На чисто физиологическом уровне не может. Я полагал, что это будет самое страшное. В психушке, когда меня стали накапливать ?сверхсильными дозами нейролептиков, неолептилом — после огромной дозы неолептила в один момент я даже временно ослеп — я впервые столкнулся со смертью или с тем, что хуже смерти. Это «лечение» нейролептиками везде одинаково, что у нас, что в Америке. Все начинается с «неусидчивости». После введения чрезмерной дозы этих лекарств типа галаперидола человеку приходится мобилизовать все свои силы, чтобы контролировать тело, иначе начинается истерика, корчи и так далее. Если человек ломается, наступает шок; он превращается в животное, кричащее, вопящее, кусающееся. Дальше следовала по правилам «привязка». Такого человека привязывали к кровати, и продолжали колоть, пока у него не перегорало, «по полной». Пока у него не наступало необратимого изменения психики. Это подавляющие препараты, которые делают из человека дебила. Эффект подобен лоботомии. Человек становится после этого «мягким», «покладистым» и сломанным на всю жизнь. Как в романе «Полет над гнездом кубики».
В какой-то момент я понял, чтобы не сойти с ума я должен творить. Я целый день ходил и сочинял; писал рассказы и стихи. Каждый день ко мне приходил «Манагер» Олег Судаков, которому я передавал через решетку все, что написал.














Tags: карательная психиатрия
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments