Lex_Divina (lex_divina) wrote,
Lex_Divina
lex_divina

Труд-чародей!..



Попытаемся сейчас ответить на этот животрепещущий вопрос. О политической эмансипации женщин после Октября мы уже говорили.



Роза́лия Само́йловна Земля́чка (урождённая Залкинд; по первому мужу Берлин; по второму мужу Самойлова; 1876—1947) — российская революционерка, советский партийный и государственный деятель, террористка. Участник революции 1905—1907 годов, в частности московского восстания в декабре 1905 года. Получила известность как одна из организаторов красного террора в Крыму в 1920—1921 годах, проводившегося в период Гражданской войны против бывших солдат и офицеров Русской армии П. Н. Врангеля и мирного населения.

В 1921 году за заслуги в деле политического воспитания и повышения боеспособности частей Красной армии Розалия Землячка была награждена орденом Красного Знамени, став первой женщиной, удостоенной такой награды.



Точное число жертв учёту не поддаётся, но, по мнению крымского краеведа Петрова, составляло не менее 20 тысяч (доказуемое число). Историк И. С. Ратьковский считал, что общее количество расстрелянных в Крыму составило около 12 000 человек. Максимальное число жертв террора оценивалось в 120 000 человек, минимальное — в 15 000.


От канцелярщины и спячки
Чтоб оградить
себя вполне,
Портрет товарища
Землячки
Повесь, приятель,
на стене!
Бродя потом по кабинету,
Молись, что ты пока узнал
Землячку только
на портрете,
В сто раз грозней оригинал!






Но пришла пора вспомнить о ещё более важном праве - о праве на труд.


От наших хибарок до места работы около четырех километров. Гуськом бредем по целине, по проваливающемуся, с каждым днем все более волглому апрельскому снегу. С первых же шагов ноги промокают насквозь, а когда после обеда начинает снова жать мороз, леденеют чуни, острые боли в отмороженных ногах не дают ступить.

Костик, как только остается наедине с нами, без приехавшего на денек Кейзина, без конвойных, частенько курящих группкой у костра, так и начинает неглижировать своими обязанностями. Инструктаж по лесоповальному делу он проводит примерно так:

– Дерево видали? Не видали? Эх вы, Марь Иванны! В сугробе стоит, видала? Ну, стало быть, перед пилкой обтоптать его надо… Вот так…

Ему-то хорошо обтаптывать снег, в его высоких фетровых бурках с франтовски загнутыми голенищами, со свисающими на бурки по блатной моде брюками. А мы с Галей Стадниковой, моей напарницей, пытаемся повторить его движения и сразу набираем полные чуни снега.

– Теперь топором подрубай спереди. А сейчас с двух сторон берись за пилу и тяни. Да вы что, Марь Иванны, пилы, что ли, отродясь в руках не держали? Вот это так буффонада!

– Неужели вы всерьез думаете, что мы с Галей сможем свалить такое дерево?

– Не одно такое дерево, а восемь кубометров на двоих – вот ваша норма, – слышим мы сухой деловой ответ. Не Костик, понятно, отвечает так, а подошедший завлесозаготовками Кейзин. А Костик, которому только что было глубоко наплевать и на нас, и на деревья, гнусным подхалимским голоском добавляет:

– Три дня вам на освоение нормы. Три дня пайка идет независимо. А с четвертого дня – извини-подвинься… По категориям, от выполнения нормы… Как потопаешь, так и полопаешь…

Е.С. Гинзбург
Крутой маршрут


Что означает для женщины на лесоповале норма четыре кубометра в день?
Можно было бы сейчас рассчитать её примерный вес с привлечением таблиц плотности древесины; ориентировочно сравнить её с весом обычно переносимых тяжестей; напомнить, что в зачёт идёт отнюдь не только лишь спиленное дерево, а дерево поваленное, лишённое всех ветвей, распиленное необходимое количество раз для погрузки на телегу и доставленное к месту сбора, после чего расколотое на поленья и сложенное в аккуратный ровный штабель...
Но я предлагаю лучше сравнить этот показатель с нормой выработки, установленной для советских военнопленных (т.е. молодых здоровых мужиков) в финских лагерях в 1941-1944 годах.

В конце весны 1943 г. нас отправили еще дальше на север, куда-то в район Петсамо. Далеко за полярным кругом летнее солнце светило непрерывно, и спрятаться от него ночью можно было только за закрытыми ставнями. Заготавливали дрова. Валили клейменные лесником деревья, очищали стволы от веток, распиливали на метровые чурбаки, кололи и складывали в поленицы. Дневная норма выработки — 2 кубометра. Существовала «Прогрессивная система оплаты труда», за каждые полкубометра сверх нормы полагалось дополнительно 100 грамм хлеба.

Я по-прежнему придерживался позиции не стараться работать на врагов и никогда не делал больше двух кубометров. Товарищи обзывали меня лентяем и слабаком и всячески выказывали неодобрение моим поведением. Однажды решил доказать им свою позицию и сделал за день 6 кубометров дров, чего никому из них ни разу не удавалось. После этого ко мне приставать перестали. Кормили нас, в общем, прилично. Хозяева прислали, вместо мяса, пару мешков сухих конских костей, из которых получался наваристый суп. С конвоирами отношения сложились нормальные. Мы были «взаимно вежливы».

А.М. Полян, А. Шнеер
Обреченные погибнуть
Судьба советских военнопленных-евреев во Второй мировой войне: воспоминания и документы



Теперь, зная норму выработки, которую финны на лесоповале ожидали от захваченных в плен солдат противника, нетрудно догадаться, к чему приводило требование выполнения вдвое более высокой нормы от советских женщин в советских же лагерях.

…Ранним утром, часов так с пяти, мы поднимались от сна. Бока нестерпимо ныли. Никаких вагонок здесь не было, а сплошные нары были сколочены не из досок, а из так называемых «кругляшей». Необрубленные сучки впивались в тело. Каждое утро начиналось с ощущения томящей пустоты внутри. Его надо было колоссальным усилием преодолеть, чтобы встать и сделать первое жизненное движение – подойти к железной печке и отрыть в куче наваленных вокруг печки вонючих тряпок свои портянки и рукавицы. Это было не так-то просто. Ведь впервые после «Джурмы» мы находились в одном помещении с уголовными, а это осложняло каждый шаг. Девкам ничего не стоило схватить чужие, более крепкие, портянки или чуни, оттолкнуть от печки, вырвать из рук более острую пилу. А никаких жалоб наш Кузен не принимал.

Он был полностью повернут, так сказать, лицом к производству и очень доходчиво объяснял нам на разводах и поверках, что никакой уравниловки быть не может и бросать народный хлеб на контриков и саботажников, не выполняющих норму, он не намерен. На все же вопросы, связанные с поддержанием нашего существования, у него была в запасе какая-то особо выразительная гримаса и все та же короткая формула: «Не курорт!»

Так вошел в нашу лесную жизнь Великий Голод. Кто его знает, Костика-артиста, может, он и смилостивился бы над нами и стал хоть понемногу приписывать нам проценты. Но Кузен поставил дело научно. Он сам контролировал своих злоденят, чтобы они гоняли нас от костров и проверяли работу бригады. И когда Костик приходил с длинным метром замерять наши дневные достижения, за спиной у него стоял стрелок, так что даже при желании Костик не мог ничего для нас сделать.

– Восемнадцать процентов на сегодняшний день, вот и вся ваша кульминация, – мрачно говорил Костик и, косясь на стрелка, выводил эту цифру против моей и Галиной фамилий.

Получив «по выработке» крошечный ломтик хлеба, мы шли в лес и, еще не дойдя до рабочего места, буквально валились с ног от слабости. Все-таки этот кусочек мы делили на две части. Первую съедали утром, с кипятком, вторую – в лесу, посыпая его сверху снегом.

– Правда, Галя, бутерброд со снегом все-таки больше насыщает, чем пустой хлеб?

– Ну еще бы…

Первую неделю голодного режима мы все еще шутили иногда. Например, практиковалась такая игра. Вот, еле волоча ноги, мы бредем с работы. Сгорбленные, с шелушащимися коричневыми лицами, в немыслимых лохмотьях. Вот тут и начинается сочинение «великосветской хроники». Вроде некий бульварный листок капиталистического мира живописует светские развлечения какой-то группы фешенебельного общества.

– Веселой кавалькадой возвращались дамы со своего увлекательного лесного пикника, куда они отправились минувшим утром из замка Эльген в долине Таскана. (Эльген считался Тасканского района.) Звонкие голоса дам оглашали тенистые уголки парка. Особой элегантностью отличался костюм амазонки, которым поразила всех русская княжна Затмилова (заплаты на ватных брюках Гали Затмиловой действительно превосходили все возможные своим причудливым видом)… Головной убор баронессы фон Аксенбург (это сплав двух моих фамилий), скопированный с лучших моделей Пакэна, по-видимому, явится эталоном моды предстоящего весеннего сезона… В замке дам ждал великолепный обед со свежими омарами, сервированный внимательным и опытным мажордомом Кузеном де Коршунидзе…

Как ни странно, но такая болтовня в первые дни нашего голодного режима еще как-то поддерживала, утешала, укрепляла в сознании, что мы – люди.

Но скоро стало не до шуток. Кузен пустил в ход свое второе оружие. Теперь невыполнение нормы расценивалось как саботаж и каралось не только голодом, но и карцером. Прямо из леса нас, не выполнивших норму (а не выполняли, физически не могли выполнить ее почти все наши тюрзаки), вели не в барак, а в карцер.

Трудно описать это учреждение. Неотапливаемая хижинка, скорее всего похожая на общую уборную, поскольку для отправления естественных потребностей никого не выпускали и параши тоже не было. Почти всю ночь приходилось так простаивать на ногах, так как для сидения на трех сколоченных кругляшах, заменявших нары, выстраивалась очередь. Нас загоняли туда прямо из леса, мокрых, голодных, часов в восемь вечера, а выпускали в пять утра – прямо на развод и опять в лес.

Е.С. Гинзбург
Крутой маршрут

Это - зримое проявление особой заботы советской власти о женщине. Ведь мужчине за 18 процентов нормы легко можно было получить уже не карцер с выводом на работу, а кое-что посерьёзнее.


Молотов традиционно брешет как Троцкий.
Сам он в своей жизни руками не проработал ни единого дня -
как и положено представителю эксплуататорского класса.

Вечером смотритель снова явился и размотал рулетку. Он смерил то, что сделал Дугаев.

— Двадцать пять процентов, — сказал он и посмотрел на Дугаева. — Двадцать пять процентов. Ты слышишь?

— Слышу, — сказал Дугаев. Его удивила эта цифра. Работа была так тяжела, так мало камня подцеплялось лопатой, так тяжело было кайлить. Цифра — двадцать пять процентов нормы — показалась Дугаеву очень большой. Ныли икры, от упора на тачку нестерпимо болели руки, плечи, голова. Чувство голода давно покинуло его.

Дугаев ел потому, что видел, как едят другие, что-то подсказывало ему: надо есть. Но он не хотел есть.

— Ну, что ж, — сказал смотритель, уходя. — Желаю здравствовать.

Вечером Дугаева вызвали к следователю. Он ответил на четыре вопроса: имя, фамилия, статья, срок. Четыре вопроса, которые по тридцать раз в день задают арестанту. Потом Дугаев пошел спать. На следующий день он опять работал с бригадой, с Барановым, а в ночь на послезавтра его повели солдаты за конбазу, и повели по лесной тропке к месту, где, почти перегораживая небольшое ущелье, стоял высокий забор с колючей проволокой, натянутой поверху, и откуда по ночам доносилось отдаленное стрекотание тракторов. И, поняв, в чем дело, Дугаев пожалел, что напрасно проработал, напрасно промучился этот последний сегодняшний день.

В.Т. Шаламов
Одиночный замер

С 16 декабря 1937 г. по 15 ноября 1938 г. «тройка» УНКВД по «Дальстрою» во втором составе (К. А. Павлов, В. М. Сперанский, Л. П. Метелев или М. П. Кононович) рассмотрела 10 734 дела. Исходя из протоколов её заседаний, был расстрелян 5801 человек. Таким образом, общее количество погибших более чем за год деятельности «тройки» УНКВД по «Дальстрою» в двух составах было не менее 8000 человек, включая вольнонаёмных работников «Дальстроя». Однако, подавляющее большинство расстрельных акций «тройки» УНКВД по «Дальстрою» в период 1937—1938 гг. было направлено против заключённых Севвостлага (часть которых в более позднее время была реабилитирована).

Евгении Гинзбург и её подруге расстрел за невыполнение нормы, как мы видим, не грозил. Зато сама попытка выполнения этих норм угрожала достаточно невесёлыми последствиями для здоровья женщин-заключённых.

Вот женская работа в Кривощекове. На кирпичном заводе, окончив разрабатывать участок карьера, обрушивают туда перекрытие (его перед разработкой стелят по поверхности земли). Теперь надо поднять метров на 10-12 тяжелые сырые бревна из большой ямы. Как это сделать? Читатель скажет: механизировать. Конечно. Женская бригада набрасывает два каната (их серединами) на два конца бревна, и двумя рядами бурлаков (равняясь, чтобы не вывалить бревно и не начинать с начала) вытягивают одну сторону каждого каната и так - бревно. А потом они вдвадцатером берут одно такое бревно на плечи и под командный мат отъявленной своей бригадирши несут бревнище на новое место и сваливают там. Вы скажете - трактор? Да помилуйте, откуда трактор, если это 1948 год? Вы скажете - кран? А вы забыли Вышинского "труд-чародей, который из небытия и ничтожества превращает людей в героев"? Если кран - так как же с чародеем? Если кран - эти женщины так и погрязнут в ничтожестве!

Тело истощается на такую работу, и всё, что в женщине есть женское, постоянное или в месяц раз, перестает быть. Если она дотянет до ближней комиссовки, то разденется перед врачами уже совсем не та, на которую облизывались придурки в банном коридоре: она стала безвозрастна; плечи её выступают острыми углами, груди повисли иссохшими мешочками; избыточные складки кожи морщатся на плоских ягодицах, над коленями так мало плоти, что образовался просвет, куда овечья голова пройдет и даже футбольный мяч; голос погрубел, охрип, а на лицо уже находит загар пеллагры. (А за несколько месяцев лесоповала, говорит гинеколог, опущение и выпадение более важного органа.)

Труд-чародей!..

А.И. Солженицын
Архипелаг ГУЛАГ

Постановление Правительства РФ от 25 февраля 2000 г. N 162
Об утверждении перечня тяжелых работ и работ с вредными или опасными условиями труда, при выполнении которых запрещается применение труда женщин


Работы, выполняемые по профессиям:
282. Вальщик леса
283. Лесоруб, занятый на валке, раскряжевке хлыстов и окучивании долготья, колке дров, заготовке и разделке пневого осмола, а также заготовкой древесины при помощи ручных инструментов
284. Навальщик-свальщик лесоматериалов, занятый созданием межоперационных и сезонных запасов хлыстов и деревьев, погрузкой деревьев, хлыстов и круглых лесоматериалов (за исключением балансов, рудничной стойки и дров длиной до 2 метров) на лесовозный подвижной состав и разгрузкой их, выполняющий работу вручную



Воин Красной армии, освободи советских женщин от нацистского рабства!
(От советского рабства освобождать не надо, это исправление трудом.)

Могут возразить: с врагами народа так и следует! Неча их жалеть! Пусть тяжёлым трудом искупают свою неизбывную вину!
Мне на это тоже есть что возразить. Во-первых, ни у Солженицына, ни у Гинзбург, как выяснилось при более тщательной проверке, никакой вины перед государством (и тем более перед народом) не было. Их полностью реабилитировали - как и миллионы других осуждённых по политическим мотивам.
А среди нереабилитированных было немало и таких вот "уголовниц":
После войны в деревне было два-три мужика, и те раненые. Остальные все женщины, их надо было заставить работать, за ними надо следить, у каждой по пять-шесть детей. Помню такой случай: у моего друга мать поймал с тремя килограммами зерна уполномоченный какой-то чиновник из района. Он отдал ее под суд, ей дали десять лет. Меньше десяти тогда не давали. У нее было пятеро детей — все орали, кричали, но судья все равно свое делал сделал. И больше она не появлялась на этом свете.

Дать десять лет лагерей матери, в голодный год укравшей три килограмма зерна для маленьких детей, - это по-сталински, тут не усомнишься. По Закону о трёх колосках десятка была вообще минимальной мерой наказания - так что ещё легко отделалась.



Во-вторых, было бы в высшей степени наивно полагать, что пока одних женщин за колючей превращали в инвалидов каторжной работой, другие женщины по обратную сторону этой проволоки вели привольную и счастливую жизнь.

«Трудовая повинность по очистке города… Мороз 20°», – отмечает в дневнике 28 февраля 1942 г. Э. Левина[605]. Жалеть людей? Но ведь кто-то должен убирать в городе снег. Из райкома ВКП(б) получены указания об очистке нескольких улиц от нечистот. «Всего на это число было трудоспособных 200 человек, но слабых, еле державшихся на ногах людей, опухших от голода», – вспоминает Г. Я. Соколов[606]. Заменить их другими? Других людей нет. Не уберут они нечистоты и трупы, вмерзшие в лед – и весной, после оттепели, начнутся эпидемии.

Показательно, что первый субботник, назначенный на 8 марта 1942 г., оказался неудачным: мало кто хотел участвовать в нем. Были поэтому быстро приняты жесткие меры. В домохозяйствах состав политорганизаторов «пополнили и обновили», как деликатно выразился сотрудник «Ленинградской правды» А. Блатин, некоторых управхозов сняли с работы, «ответственные работники» начали обход квартир[607]. Всех горожан обязали трудиться на уборке города не менее 2 часов. На улицах их останавливали милиционеры, проверяли повестки, где отмечалось количество времени, потраченного на работу. И не церемонились.

«…У кого повесток нет, ставят на лопату. Наша кассирша пошла в банк, оставила повестку в АПУ – ее заставили колоть лед 2 часа», – записывала в дневнике Э. Г. Левина[608]. Конечно, где-то принимались во внимание и медицинские справки, и наличие в семье детей. Но мать Е. П. Ленцман идти на уборку улиц заставили. Еще спускаясь по лестнице, она почувствовала, что совсем обессилела.

«Мать слегла и больше… не вставала»[609]. И малолетние дети у нее были: «Мальчишки давно не ходили, все язычком во рту крошечки искали»[610].

С.В. Яров
Блокадная этика
Представления о морали в Ленинграде в 1941—1942 гг.


Молотов возмущается бесчеловечным обращением с советскими гражданами, угнанными в Германию.
Бесчеловечное обращение с советскими гражданами в ГУЛаге его не возмущает ни капли.

Да, речь идёт о войне. Да, ситуация экстремальная. Но давайте воспользуемся возможностями гласности, щедро дарованной нам Горбачёвым, и посмотрим, как обстояли дела с женским трудом во время этой же самой войны в Третьем рейхе.

Тем не менее, военное производство выросло с января 1942 г. до июля 1944 более чем в три раза, но это, конечно, не решило проблему — только в США военное производство в 1944 г. вдвое превышало общее военное производство Германии, Италии и Японии вместе взятых. США в 1943 г. построили 146 тыс. самолетов, а немцы — 25 тыс.{98}. Интересно, что немцы безнадежно отстали не только по абсолютным показателям, но и по производительности труда, которая у американцев была в 2,7 раза выше немецкой; даже в Англии (прежде отстававшей от Германии по этому показателю) она была выше на 25%. Когда в конце войны британские эксперты посещали немецкие заводы, то они нашли, что качественно немецкое производство мало отличалось от английского, но зато значительно отставало от американского{99}. Это было следствием технического отставания немецкой промышленности, низкой материальной заинтересованности немецких рабочих и крупномасштабных привлечений пленных, труд которых был абсолютно непроизводителен: не окупались даже затраты на его организацию; к XX веку рабский труд стал анахронизмом. Но и рабскую систему можно было организовать лучше: в СССР из определенного количества ресурсов и сырья строили 3 танка, в Германии из того же количества материалов — 1 танк{100}. Для этого нужно было ужесточить социальную организацию общества, чего Гитлер принципиально делать не хотел. Например, он наотрез отказался заменить непроизводительно работающих пленных за счет более широкого использования на военном производстве женского труда.

О.Ю. Пленков
Рай для немцев


Молотов выражает глубокую озабоченность судьбой советских военнопленных.

Один этот абзац лучше объясняет причины немецкого поражения, чем бесчисленные тома макулатуры, посвящённой прославлению стратегической гениальности Сталина, не прослужившего в армии ни одного дня; не имевшего даже гражданского высшего образования, не говоря уже о военном; напрочь прохлопавшего нацистское вторжение, заранее получив информацию о его начале из нескольких независимых друг от друга источников. Единственное, в чём по-настоящему преуспел Сталин, - это создание системы настолько беспощадного террора и такой беспросветной нищеты в собственном государстве, что для его граждан смерть в бою или на рабочем месте представлялась отнюдь не самым плохим выходом.
Они и умирали.


Колхозным лагерем смерти оказалась знакомая Ольге еще с 1944 года деревня в Новгородской области Старое Рахино. Тогда вместе с Макогоненко она написала о ней бравурный очерк в газете "Известия". А теперь, спустя пять лет, Ольга видит всё другими глазами: "…полное нежелание государства считаться с человеком, полное подчинение, раскатывание его собой, создание для этого цепной, огромной, страшной системы".

Здесь, в Старом Рахине, один из последних на селе механизаторов-мужчин повесился – жена "его слишком пилила", чтобы он больше зарабатывал: "и в МТС работал, и тут норму выжимал". "Весенний сев превращается в отбывание тягчайшей, почти каторжной повинности, – с болью отмечает Ольга, – государство нажимает на сроки и площадь, а пахать нечем: нет лошадей (14 штук на колхоз в 240 дворов) и два в общем трактора… И вот бабы вручную, мотыгами и заступами поднимают землю под пшеницу, не говоря уже об огородах. Запчастей к тракторам нет. Рабочих мужских рук – почти нет. В этом селе – 400 убитых мужчин, до войны было 450. Нет ни одного не осиротевшего двора – где сын, где муж и отец. Живут чуть не впроголодь".

Медленно разворачивается перед ней страшный колхозный уклад во главе с председательницей: "Да, это государственный деятель, но деятель именно того типа… Ее называют "хозяйкой села"". Ольге она вначале даже показалась обаятельной. Эта "хозяйка" знала, у кого кто сидит или расстрелян, и манипулировала селянами как хотела. "Ее боятся. Боятся и, конечно, не любят. В ее распоряжении строчка – она любого может уволить, отправить на сплав, в лес и т. д. Т. к. все в основном держится на страхе, – а она проводник этого страха, его материализация, ей подчиняются. Она ограниченна и узка, и совершенно малограмотна… Как все чиновники, держащиеся за эту систему и смутно понимающие, что она – основа их личного благополучия, – она бессердечна, черства, глуха к людям".

Так как лошадей в Старом Рахине нет, запрягают баб, которые и родить больше не могут. Женщины умирают в сохе. Ольга много раз повторит эту фразу и вдруг скажет о себе: "Баба, умирающая в сохе, – ужасно, а со мной – не то же ли самое?"

Н.А. Громова
Ольга Берггольц: Смерти не было и нет
Опыт прочтения судьбы


Ольга Берггольц, та самая муза блокадного Ленинграда, тоже не может родить. Но не потому, что её запрягали в соху. А потому, что её в 1937 году арестовывают прямо во время беременности, а на следствии избивают, после чего у неё происходит выкидыш. Через несколько месяцев её освобождают, так и не сумев выколотить из неё нужные показания - а в конце 1938 года снова арестовывают, и снова на большом сроке беременности! (Уже потерявшая ранее двух своих маленьких дочерей Ольга отчаянно спешит родить.)
Прямо в тюрьме у неё случается второй выкидыш.


А в июле 1939 года Ольгу Берггольц освобождают и полностью реабилитируют. Happy end as is.
Она даже в статистику репрессированных не попала, так как не была осуждена. Просто арестовывалась, но капитаны Жегловы с горячими головами и холодными сердцами во всём разобрались и отпустили гражданку. А два мёртвых ребёнка и оставшаяся на всю жизнь невозможность донашивать других детей - это так, издержки производства. Лес рубят - щепки летят.

Тьфу ты, опять к рубке леса пришли. Да ведь советскому лагерю не требовалось и лесоповала, чтобы калечить женщин.

Они стояли друг против друга, не решаясь заговорить при охраннике. Охранник потоптался и вышел. Дверь заперли снаружи. Боря тоже был теперь в заключении. Иван-царевич приехал освобождать Василису, им дали свидание, Иван-царевич все понял и уехал восвояси. Иванова ничуть не преувеличила. Все было даже страшней, чем она рассказывала. Глаза. Это были уже не фары, это были дыры. Из Алиных глаз всегда шел свет, озарявший лицо, комнату, Борю, — теперь эти глаза были мертвы, как чистенькая мертвецкая, и страшно было в них заглядывать, и ясно было, что никакой любовью, никакой заботой, никаким Крымом не вернуть прежнего света. Далее — руки. Они тискали, мяли цветастую юбку, которой Боря никогда на ней не видел, — откуда взялась эта юбка? На ногах были толстые коричневые чулки, большущие галоши, но галоши можно снять, юбку сбросить, а куда деть руки? И она тоже не знала, куда деть издырявленные, загрубевшие, согнувшиеся пальцы с опухшими суставами, с короткими расслоившимися ногтями. Рот странно искривился, словно она перенесла удар, — какие удары и сколько их было, этого он и представить не мог. И поверх всего эта страшная маска, выражение покорной, согбенной виноватости, заранее согласной на любую кару; это сознание предательства, полной отверженности, отлученности от всего прежнего, — и виновата была только она, без всяких ссылок на внешние условия; прощения не было.

— Аленька, — выговорил он вдруг. Он никогда к ней так не обращался. Это было ужасное слово, какой-то аленький цветочек; но она была теперь именно Аленька, никак не Аля.

— Я сдала отца, — сказала она очень тихо, совсем беззвучно, словно это было первое, что теперь надо было о ней знать.

— А меня? — спросил Боря, и это был подлый вопрос, но с инстинктом ничего не сделаешь.

— Тебя? — переспросила она. — Про тебя не спрашивали.

Д.Л. Быков
Июнь

Конечно, быковский "Июнь" - произведение художественное, но вымысла там мало, и уж в таких описаниях - меньше всего. У Али имеется вполне узнаваемый и совершенно реальный прототип - Ариадна Эфрон, дочь Марины Цветаевой, вернувшая на родину из Парижа в 1937 году по настоянию своего отца Сергея Эфрона - публициста и бывшего белогвардейца, давно завербованного НКВД. Последнее обстоятельство, вероятно, и внушило Сергею обманчивую надежду, что уж его-то с семьёй не тронут! - но в 1937 во всей стране остался лишь один человек, который мог быть уверен в собственной безопасности, однако и его рассудок пожирала паранойя.

Так вот, зная, с кого писался образ Али, я позволю себе привести несколько фотографий.


Ариадна Эфрон в 1930 году (ей 18 лет)


В 1939 сразу после ареста (27 лет)


После освобождения из лагеря в 1947 (35 лет)

Интересно, что, будучи дочерью и гражданской женой осведомителей НКВД (Сергея Эфрона и Самуила Гуревича соответственно), в лагере она отказалась от настойчивых предложений опера стучать на своих соседок по бараку, в результате чего оказалась переведена на штрафной пункт Севжелдорлага. Где работала на уже хорошо известном нам лесоповале вплоть до освобождения.

Но «счастье» было недолгим. 22 феврале 1949 года Алю арестовали вторично. Шла кампания повторных арестов. Алю судили по второму разу за одно и то же «преступление». Приговор – пожизненная ссылка в Сибирь.

Она поселилась в Туруханске. Работала сначала уборщицей в школе, потом – оформителем в клубе. Писала лозунги, афиши, декорации к любительским спектаклям и сама их ставила, выпускала клубную газету. Она увлечена работой. В письмах просит прислать ей цветную бумагу, краски, карандаши, портреты вождей – какой же клуб без портретов вождей!

Бытовые условия ужасны. На самом краю села она купила трехстенную развалюху. Вместо четвертой стены – скала. В сильные морозы – а они в Туруханске стоят три четверти года – стены изнутри покрываются льдом. Воду и дрова возят на собаках. Борис Пастернак, очевидно, чувствуя свою неизбывную вину перед Цветаевой, иногда посылает ей деньги, но, разумеется, не такие, какие могли бы что-то существенно изменить. (Хотя бы купить такую избу, как у местных жителей.)

Л.В. Поликовская
Злой рок Марины Цветаевой
«Живая душа в мертвой петле…»

Самой Марине Ивановне, как известно, повезло: её не взяли. Ей, в 1920 году лишившейся младшей дочери (Ирина умерла от голода), в 1939 довелось испытать арест старшей дочери и мужа. В 1941 году Цветаева удавилась - согласно известному апокрифу, на той самой верёвке, что ей во время эвакуационных сборов вручил Пастернак с шутливой присказкой: отличная верёвка, прочная, хоть вешайся!




Верёвка действительно не подвела.



Помнишь, гераневая Елабуга,
ту, городскую, что вечность назад
долго курила, курила, как плакала,
твой разъедающий самосад.

Бога просила молитвенно, ранено,
чтобы ей дали белье постирать.
Вы мне позвольте, Марина Ивановна,
там, где Вы жили, чуть-чуть постоять.

Бабка открыла калитку зыбучую:
"Пытка под старость - незнамо за что.
Ходют и ходют - совсем уж замучили.
Дом бы продать, да не купит никто.

Помню - была она строгая, крупная.
Не подходила ей стирка белья.
не управлялась она с самокрутками.
Я их крутила. Веревку - не я..."

Сени сырые. Слепые. Те самые,
где оказалась пенька хороша,
где напослед ледянящею Камою
губы смочить привелось из ковша.

Гвоздь, а не крюк. Он граненый, увесистый
для хомутов, для рыбацких снастей.
Слишком здесь низко, чтоб взять и повеситься.
Вот удавиться - оно попростей.

Ну, а старушка, что выжила впроголодь,
мне говорит, будто важный я гость:
"Как мне с гвоздем-то? Все смотрят и трогают...
Может, возьмете себе этот гвоздь?"

Бабушка, я вас прошу как о милости -
Только не спрашивайте опять:
"А отчего она самоубилась-то?
Вы ведь учены, вам легче понять..."

Бабушка, страшно мне в сенцах и в комнате.
Мне бы поплакать на Вашем плече.
Есть лишь убийства на свете - запомните.
Самоубийств не бывает вообще...
Tags: эмансипация
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 14 comments