Lex_Divina (lex_divina) wrote,
Lex_Divina
lex_divina

Categories:

Педагогическое чудо лесоповала

Советское правительство во время Голодомора гнало зерно на экспорт по абсолютно демпинговым ценам, в разы уступающим среднемировым. В принципе, это всё, что нужно знать об отношении сталинского государства к человеку, но сегодня мы поговорим не о людях, а о брёвнах (надеюсь, мои японские читатели оценят непереводимую игру слов).
Дело в том, что вторым столпом советского экспорта тех лет был именно лес. Как вы думаете, по каким ценам он поставлялся проклятым буржуям?

В результате экономического кризиса на европейских рынках резко упали цены на лес. Испытывавший крайнюю нужду в валюте, Советский Союз был вынужден поставлять продукцию лесной промышленности по низким ценам, тем более, что качество советских лесоматериалов нередко было низким. В соседней Финляндии работодатели смогли добиться повышения эффективности лесной отрасли и снизить себестоимость продукции при сохранении ее высокого качества. В итоге, несмотря на сокращение абсолютных размеров финского лесного экспорта, его позиции на европейском рынке укрепились [670]. Положение СССР усугубляли обвинения в демпинге, призывы к срыву замыслов Москвы по подрыву европейской экономики. В начале 1931 г. министр иностранных дел Финляндии Я. Прокопе в ходе женевских встреч убеждал своих коллег в необходимости борьбы с советским демпингом, ссылаясь на применение в СССР принудительного труда на лесозаготовках [671].

* * *

В феврале 1931 г. Политбюро утвердило предложение Радека развернуть кампанию против буржуазной клеветы о принудительном труде в СССР и поручило «организационное проведение этой кампании» заведующему Культпропом Стецкому и самому Радеку.

О. Н. Кен, А. И. Рупасов
Западное приграничье
Политбюро ЦК ВКП(б) и отношения СССР с западными соседними государствами, 1928–1934

Обратим внимание, что клеветой называются утверждения не о советском демпинге - с этим никто не спорит! - а о том, что он стал возможным благодаря использованию принудительного (т. е. рабского) труда. Довольно странная обидчивость для государства, в котором выражение "лесоповал" уже в те годы стало понятным синонимом слова "каторга" (которое, напомню, происходит от греческого katergon, буквально обозначавшего внешне безобидную галеру).



Дискография группы "Лесоповал",
семантика которой способна повергнуть в недоумение большинство европейцев,
но совершенно прозрачна и понятна для любого советского человека.

Концлагеря в Холмогорах и Пертоминске были созданы советским правительством в конце 1919 г. Люди направлялись туда из всех уголков России и должны были жить в наскоро выстроенных бараках. Это были никогда не отапливаемые, даже в самую сильную зимнюю стужу, помещения (когда температура в этих северных широтах снижалась до —50, —60 градусов по Цельсию, от 90—110° по Фаренгейту).
Заключенным выдавался следующий паек: одна картофелина на завтрак, картофельные очистки, сваренные в воде, на обед и одна картофелина на ужин. Ни кусочка хлеба, ни унции сахара, не говоря уже о мясе или масле. И эти люди, доведенные муками голода до отчаяния, поедали кору на деревьях. Они вынуждены были из-за пыток и расстрелов соглашаться выполнять самую тяжелую работу: корчевать пни, работать в каменоломнях, сплавлять лес.

* * *

Самое изнурительное — перевозка леса в зимнее время. Этот труд совершенно невыносим. Приходится стоять по колено в снегу так, что трудно двигаться. Огромные стволы, обрубленные топорами, падают на арестантов, иногда убивая их на месте. Облаченные в лохмотья, без рукавиц, только в одних лаптях, заключенные с трудом удерживаются на ногах от слабости, по причине недоедания. Их руки и все тело промерзают насквозь от мучительного холода.
Минимальное дневное задание таково: четыре человека должны нарубить, расколоть и сложить кубических сажен четыре (сажень — около двух ярдов) леса, и пока они этого не выполнят, им не позволено вернуться в лагерь. Крайние затруднения, связанные с внешними работами, состоят в том, что если заключенные не выполнят дневного задания точно ко времени возвращения в лагерь, то шпана штурмом завладевает кухней, и контрреволюционеры остаются без обеда.

Однажды меня и группу других контрреволюционеров послали на берег реки Кемь рубить лес, который был очень нужен. Поэтому нас выгнали на работу в пять часов утра. Как правило, смена часовых происходит в полдень. Но на этот раз по какой-то причине подмена нашему караулу не была вовремя послана в лес. Красноармейцы, не очень-то отличающиеся дисциплинированностью, отвели нас обратно в лагерь, чтобы там смениться. Торопов их отругал и вызвал новый конвой. И так мы проследовали в тот же лес под охраной на работу без перерыва на обед. А обратно в лагерь вернулись в четыре часа утра. Иными словами, мы проработали на страшном холоде 19 часов без отдыха и еды, исключая два внеплановых перехода в лагерь и обратно.

С. А. Мальсагов
Адские острова
Советская тюрьма на Дальнем Севере

С января 1924 по май 1925 года С. Мальсагов был узником печально знаменитого Соловецкого концлагеря. 15 мая Созерко с товарищами по заключению – кадровым офицером Ю. Д. Бессоновым, двумя поляками Э. Мальбродским и М. Г. Сазоновым и присоединившимся к группе в последний момент неким Приблудиным – совершили первый в истории советских заключенных уникальный по дерзости побег через, казалось, непроходимую зимнюю тайгу и болота. В 1925 году он пишет книгу «Адский остров», опубликованную в Англии в 1926 году. Книга явилась первым документальным доказательством существования в СССР концлагерей для инакомыслящих.
Документальное свидетельство С. Мальсагова взорвало общественное мнение на Западе и, разумеется, вызвало серию ответных мер со стороны советского правительства. В 1928 году была организована пропагандистская поездка М. Горького на Соловки с последующей публикацией его очерка «Соловки». Затем снят чекистский фильм о том, как на Соловках «делаются полезные граждане». Начальник Управления СЛОНа (Соловецкий лагерь особого назначения) Ф. Эйхманс, которого С.Мальсагов описывает в своей книге, организовывает серию опровержений «клеветнических домыслов» Мальсагова в газете «Новые Соловки». Следом в «Правде» гневные опровержения печатает «золотое перо» коммунистической журналистики Михаил Кольцов (через 10 лет его на практике ознакомят с «домыслами» Мальсагова).


Шутейка о практическом ознакомлении с домыслами Мальсагова смешная, но шутки в ней больше, чем правды, поскольку в действительности Михаил (Моисей) Ефимович (Хаимович) Кольцов (Фридлянд) до лесоповала не доехал.


Лесоповал в ГУЛаге называли сухим расстрелом. Но иногда приходилось и мочить.

Впрочем, и реальная биография Кольцова даёт ехидным потомкам немало поводов для ёрничества, учитывая характер его публицистического наследия.

Когда встают прохвосты, которых судебный язык корректно называет подсудимыми, когда они встают и начинают, то с прибитым видом кающихся грешников, то с цинической развязностью опытных негодяев, подробно рассказывать о своих чудовищных деяниях, — хочется вскочить, закричать, ударить кулаком по столу, схватить за горло этих грязных, перепачканных кровью мерзавцев, схватить и самому расправиться с ними.


Лишь выйдя из зала суда, отряхнув от себя кошмарную паутину злодейских признаний, глотнув свежего воздуха шумной, вечерней, звонкой Москвы, вздыхаешь свободно, приходишь в себя. Ведь то, что хотели свершить эти чудовища, им не удалось. Преступная рука, занесенная над страной, над народом, эта страшная лапа перешиблена, повисла бессильно и будет обрублена начисто. Наш народ, крепкий, свободный, будет и дальше строить новую счастливую жизнь.


Будет, Михаил Ефимович, будет! И в доме твоём будет играть музыка.
А пока - опровергай клевету о принудительном труде на лесозаготовках, опровергай. Ведь из отдельной московской квартиры так удобно обвинять во лжи человека, сбежавшего с Соловков, на которых ты сам не бывал ни разу.

Зато кто бывал - так это наш классик, Максим Горький.

Несмотря на политические и стилистические различия, эти первые советские лагерные мемуары, опубликованные за рубежом, представляли схожую картину Соловков — места, где заключенные вынуждены были постоянно заниматься тяжелым физическим трудом в ужасных условиях, голодая и нередко терпя садистские издевательства со стороны охраны. К тому времени, когда Горький приехал на Соловки, иностранные конкуренты обвинили Советский Союз в использовании принудительного труда для понижения цены строевого леса, идущего на экспорт, и к 1930 году США, Франция и некоторые другие страны ограничили либо совсем запретили импорт леса из Советского Союза. В ответах советского государства на протест международной общественности, последовавших с начала 1920-х годов (и включавших отчеты многочисленных специальных комиссий, а также отрывки из соловецких очерков Горького, печатавшихся в советской прессе в 1929 году), большое внимание уделялось успешной реабилитации и перевоспитанию заключенных{438}. Громогласное публичное восхваление Горьким Соловков оказалось, таким образом, неотъемлемой частью непрерывной советской контрпропагандистской кампании, резко отметавшей все доказательства использования принудительного труда.

Играя роль знаменитого иностранца, Горький заключал свой пакт со сталинским режимом. Но делал он это по-своему — прежде всего его интересовали культурно-идеологические вопросы, т.е. он видел себя строителем новой культуры, а не пресмыкающимся лизоблюдом. Горький делал упор на принципиальное изменение человека; опровергая теорию Ломброзо о врожденной склонности к совершению преступлений, он утверждал: «Соловецкий лагерь особого назначения — не “Мертвый дом” Достоевского, потому что там учат жить, учат грамоте и труду»{471}.[41] Перевоспитание преступников свидетельствовало об успехе всего проекта превращения людей в коммунистов. Таким образом, в актив чекистов можно было занести очевидное культурное достижение, педагогическое чудо, которое, будучи правильно понятым массами советских граждан, может обеспечить стремление всех к единой цели.

Майкл Дэвид-Фокс
Витрины великого эксперимента.
Культурная дипломатия Советского Союза и его западные гости, 1921-1941 годы

Добавим пару штрихов к монументальному полотну этого педагогического чуда.

Из отчета Комиссии ОГПУ по обследованию режима и быта заключенных Соловецких лагерей
Не ранее 30 апреля 1930 г


При обследовании Кемского Отдельного Пункта (Вегеракша) получено свыше 20 жалоб на истязания и на о. Революции — 48. Особенными зверства­ми на о. Революции отличался командир 5-й карантинной роты заключенный Курилко, печальная слава о котором проникла даже в украинские ДОПРы; наиболее изощренные художества: заставлял заключенных испражняться друг другу в рот, учредил специальную «кабинку» для избиений, ставил голыми на снег («стойка»), принуждал прыгать зимой в залив и пр. Лишь к несколько более легкой форме проявили себя другие «администраторы».

Самое жуткое зрелище предстало перед членами Комиссии на командиров­ке при ст. Разнаволока. Несмотря на усиленную подготовку к приезду Комис­сии (экстренное обмундирование ночью раздетых, вывод заключенных из кар­цера, уничтожение клопов при помощи пожарной команды и проч.), — Ко­миссии удалось выявить настолько тяжелую картину общего режима, что не­вольно припомнилось излюбленное выражение знаменитого Курилко: «Здесь власть не советская, а Соловецкая».

Штраф-изолятор, в котором помещается 51 человек, представляет большую комнату, отапливаемую раз в два-три дня; в полу и стенах щели; масса клопов; нар нет совсем; в несколько рядов стоят простые скамьи без спинок в четверть аршина шириной; все арестованные (штрафники перемешаны со следственниками) одеты только в белье, в белье же выводятся оправляться (два раза в сутки) и в баню. Режим следующий: с 3 часов утра до 9 часов вечера арестованные сидят («на жердочке») неподвижно и молча; за малейшее нарушение распоряд­ка — побои. В 8 часов вечера — проверка, с 9 до 3 сон на полу. Для укрывания выдается по одному предмету из вещей заключенного. За почесывание в поисках клопа — пинок ногой. Сидят в таких условиях неограниченное время, многие до года. Освободившиеся вспоминают о «жердочке» с ужасом.
Режим следственного изолятора отличается отсутствием "жердочки", нали­чием нар и тем, что заключенные имеют одежду. Избиения же процветают в такой же степени, как в штрафном изоляторе. При освидетельствовании изби­тых обнаружены не только ссадины, рубцы, кровоподтеки, но и значительные опухоли, а у одного и перелом ребра. «Особо» провинившихся сажают в «ки­битку» — карцер, существование которого начальник командировки тщательно пытался скрыть. В карцере, сконструированном наподобие вышеописанного (лесозавод N° 4), нет нар, сквозь круглые щели пробивается снег. Провинив­шихся держат в нем независимо от погоды по 2—5 часов, в одном белье. Вы­пускают только тогда, когда застывающие от холода жертвы начинают исступ­ленно вопить. Один из заключенных в «кибитке» за несколько дней до обсле­дования искромсал себе куском стекла живот.


Председатель Комиссии Шанин

ЦА ФСБ РФ. Ф. 2. On. 8. Д. 116. Л. 1-3, 61-65, 88-89, 102-112. Копия. Опубликовано: История сталинского Гулага. Конец 1920-х - первая половина 1950-х годов. Собрание документов в 7 томах. Том 4. Численность и условия содержания. — М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2004.

Об этих милых особенностях соловецкого быта великий советский классик почему-то умолчал. Наверное, статья на газетную полосу не помещалась, пришлось сокращать. Ох уж эти редакторы!

И вышла в Англии книга, даже, кажется, не одно издание. (Очевидно "На адском острове" С. А. Малзагова).

Эта книга изумила Европу (и, вероятно, автора-беглеца упрекнули в преувеличениях, да просто должны были друзья Нового Общества не поверить этой клеветнической книге!), потому что она противоречила уже известному: как описывала рай на Соловках "Роте-Фане" (надеемся, что её корреспондент потом побывал на Архипелаге) и тем альбомам о Соловках, которые распространяли советские полпредства в Европе: отличная бумага, достоверные снимки уютных келий. (Надежда Суровцева, наша коммунистка в Австрии, получила такой альбом от венского полпредства и с возмущением опровергала ходящую в Европе клевету. В это время сестра её будущего мужа как раз сидела на Соловках, а самой ей предстояло через два года гулять "гуськом" в Ярославском изоляторе.)

Клевета-то клеветой, но досадный получился прорыв! И комиссия ВЦИК под председательством "совести партии" товарища Сольца поехала узнать, что' там делается, на этих Соловках (они же ничего не знали!..). Но впрочем, проехала та комиссия только по Мурманской ж-д, да и там ничего особого не управила. А на остров сочтено было благом послать - нет, просить поехать! - как раз недавно вернувшегося в пролетарское отечество великого пролетарского писателя Максима Горького. Уж его-то свидетельство будет лучшим опровержением той гнусной зарубежной фальшивки!

Опережающий слух донесся до Соловков - заколотились арестантские сердца, засуетились охранники. Надо знать заключённых, чтобы представить их ожидание! В гнездо бесправия, произвола и молчания прорывается сокол и буревестник! первый русский писатель! вот он им пропишет! вот он им покажет! вот, батюшка, защитит! Ожидали Горького почти как всеобщую амнистию!

Это было 20 июня 1929 года. Знаменитый писатель сошел на пристань в Бухте Благоденствия. Рядом с ним была его невестка, вся в коже (чёрная кожаная фуражка, кожаная куртка, кожаные галифе и высокие узкие сапоги) живой символ ОГПУ плечо-о-плечо с русской литературой.

В окружении комсостава ГПУ Горький прошел быстрыми длинными шагами по коридорам нескольких общежитий. Все двери комнат были распахнуты, но он в них почти не заходил. В санчасти ему выстроили в две шеренги в свежих халатах врачей и сестёр, он и смотреть не стал, ушел. Дальше чекисты УСЛОНа бесстрашно повезли его на Секирку. И что ж? - в карцерах не оказалось людского переполнения и, главное, - жердочек никаких! На скамьях сидели воры (уже их много было на Соловках) и все... читали газеты! Никто из них не смел встать и пожаловаться, но придумали они: держать газеты вверх ногами! И Горький подошел к одному и молча обернул газету как надо. Заметил! Догадался! Так не покинет! Защитит!

Поехали в Детколонию. Как культурно! - каждый на отдельном топчане, на матрасе. Все жмутся, все довольны. И вдруг 14-летний мальчишка сказал: "Слушай, Горький! Всё, что ты видишь - это неправда. А хочешь правду знать? Рассказать?" Да, кивнул писатель. Да, он хочет знать правду. (Ах, мальчишка, зачем ты портишь только-только настроившееся благополучие литературного патриарха... Дворец в Москве, именье в Подмосковьи...) И велено было выйти всем, - и детям, и даже сопровождающим гепеушникам - и мальчик полтора часа всё рассказывал долговязому старику. Горький вышел из барака, заливаясь слезами. Ему подали коляску ехать обедать на дачу к начальнику лагеря. А ребята хлынули в барак: "О комариках сказал?" - "Сказал!" - "О жердочках сказал?" - "Сказал!" - "О вридлах сказал?" - "Сказал!" - "А как с лестницы спихивают?.. А про мешки?.. А ночёвки в снегу?.." Всё-всё-всё сказал правдолюбец мальчишка!!!

Но даже имени его мы не знаем.

22 июня, уже после разговора с мальчиком, Горький оставил такую запись в "Книге отзывов", специально сшитой для этого случая:

"Я не в состоянии выразить мои впечатления в нескольких словах. Не хочется да и стыдно (!) было бы впасть в шаблонные похвалы изумительной энергии людей, которые, являясь зоркими и неутомимыми стражами революции, умеют, вместе с этим, быть замечательно смелыми творцами культуры".

23-го Горький отплыл. Едва отошел его пароход - мальчика расстреляли. (Сердцевед! знаток людей! - как мог он не забрать мальчика с собою?!)

Так утверждается в новом поколении вера в справедливость.

А. И. Солженицын
Архипелаг ГУЛАГ

Впрочем, довольно о Горьком. С ним всё ясно.


Характерно, что обвинения подсудимых того показательного процесса, которых Кольцову хотелось схватить за горло, в значительной части базировались на показаниях Карла Радека - того самого, которому Политбюро в феврале 1931 года поручило руководить кампанией опровержения буржуазной клеветы о принудительном труде в СССР. К сожалению, самому Карлу Бейрнгардовичу тоже не довелось на личном опыте насладиться всеми прелестями советских исправительно-трудовых лагерей - по распоряжению Сталина его забили насмерть в Верхнеуральском политизоляторе. Непосредственный организатор этого заказного убийства вскоре занял должность начальника УНКВД Московской области, а после войны был расстрелян, но не за это, разумеется, а по Ленинградскому делу. Непосредственный исполнитель этого заказного убийства в награду был освобождён из мест заключения. Социалистическая законность!


Ну-ну, знавали мы такие специальные задания.



Но это ещё не все удивительные совпадения. Негодяи, с которыми так хочется собственноручно расправиться с Кольцовым, обвинялись, среди прочего, и в убийстве... всё того же Горького!

Так причудливо переплетаются судьбы Кольцова, Радека и Горького, несколькими годами ранее в одной тесной упряжке опровергавшими империалистическую клевету о принудительном труде в СССР.

Как верно заметил Чехов: "в обществе и отчасти в литературе установился взгляд, что настоящая самая тяжкая и самая позорная каторга может быть только в рудниках. Если бы в "Русских женщинах" Некрасова герой... ловил бы для тюрьмы рыбу или рубил лес - многие читатели остались бы неудовлетворенными". (Только о лесоповале, Антон Павлович, за что уж так пренебрежительно? Лесоповал, - ничего, подходит).

* * *

Кто бы это, если не заключённые, работали б на лесоповале по 10 часов, еще идя в предутренней темноте 7 километров до леса и столько же вечером назад, при тридцатиградусном морозе и не зная в году других выходных кроме 1 мая и 7 ноября? (Волголаг, 1937).

* * *

Но всем отец - наш русский лес со стволами истинно-золотыми (из них золотцо добывается). Но старше всех работ Архипелага - лесоповал. Он всех зовёт, он всех поместит, и даже не закрыт для инвалидов (безруких звеном по три человека посылают утаптывать полуметровый снег). Снег - по грудь. Ты лесоруб. Сперва ты собой утопчешь его около ствола. Свалишь ствол. Потом, едва проталкиваясь по снегу, обрубишь все ветки (еще их надо тискать в снегу и топором до них добираться). Всё в том же рыхлом снегу волоча, все ветки ты снесешь в кучи и в кучах сожжешь (а они дымят, не горят). Теперь лесину распилишь на размеры и соштабелюешь. И норма тебе на брата в день - пять кубометров, а на двоих десять. (В Буреполоме - семь кубов, но толстые кряжи надо было еще колоть на плахи.) Уже руки твои не поднимают топора, уже ноги твои не переходят.

* * *

Как это написано в "Коммунистическом манифесте"? - "Буржуазия лишила священного ореола все роды деятельности, которые до тех пор считались почетными и на которые смотрели с благоговейным трепетом" (довольно похоже!). "Врача, юриста, священника, поэта, человека науки она превратила в своих платных наемных работников". Да ведь хоть - платных! да ведь хоть оставила "по специальности" работать! А если на общие? на лесоповал? и бесплатно! и бесхлебно!.. Правда, врачей снимали на общие редко: они лечили ведь и семьи начальников. А уж "юристов, священников, поэтов и людей науки" сгнаивали только на общих, в придурках им делать было нечего.

* * *

Еще Шаламов пишет, что иногда доходил у них летний рабочий день до 16 часов! Не знаю как с шестнадцатью, а тринадцать-то часов хватили многие - и на земляных работах в Карлаге, и на северных лесоповалах, - и это чистых часов, кроме ходьбы пять километров в лес да пять назад. Впрочем, спорить ли о долготе дня? - ведь норма старше мастью, чем долгота рабочего дня, и когда бригада не выполняла нормы, то менялся вовремя только конвой, а работяги оставались в лесу до полуночи, при прожекторах, чтобы лишь перед утром сходить в лагерь и съесть ужин вместе с завтраком да снова в лес.
Рассказать об этом некому: они умерли все.

* * *

В 1952 году маленькая хрупкая X. С. не пошла в сильный мороз на работу потому, что у нее не было валенок. За это начальник деревообрабатывающей артели отправил её на 3 месяца на лесоповал - без валенок же. - Она же в месяцы перед родами просила дать ей легче работу, не брёвна подтаскивать, ей ответили: не хочешь - увольняйся. А тёмная врачиха на месяц ошиблась в сроках её беременности и отпустила в декретный за два-три дня до родов. Там, в тайге МВД, много не поспоришь.

* * *

Отделенные женские лагеря несли всю ту же тяжесть общих работ. Правда, в 1951 году женский лесоповал был формально запрещен (вряд ли потому, что началась вторая половина XX века). Но например в УнжЛаге мужские лагпункты никак не выполняли плана. И тогда придумано было, как подстегнуть их - как заставить туземцев своим трудом оплатить то, что бесплатно отпущено всему живому на земле. Женщин стали тоже выгонять на лесоповал и в одно общее конвойное оцепление с мужчинами, только лыжня разделяла их. Всё заготовленное здесь, должно было потом записываться как выработка мужского лагпункта, но норма требовалась и от мужчин и от женщин. Любе Березиной, "мастеру леса", так и говорил начальник с двумя просветами в погонах: "Выполнишь норму своими бабами - будет Беленький с тобой в кабинке!" Но теперь и мужики-работяги, кто покрепче, а особенно производственные придурки, имевшие деньги, совали их конвоирам (у тех тоже зарплата не разгуляешься) и часа на полтора (до смены купленного постового) прорывались в женское оцепление.
В заснеженном морозном лесу за эти полтора часа предстояло: выбрать, познакомиться (если до тех пор не переписывался), найти место и совершить.

Но зачем это всё вспоминать? Зачем бередить раны тех, кто жил в это время в Москве и на даче, писал в газетах, выступал с трибун, ездил на курорты и заграницу?

А. И. Солженицын
Архипелаг ГУЛАГ

О том, что лесоповальная норма для женщин в советских лагерях вдвое превышала аналогичную норму для советских солдат в финском плену, уже говорилось, повторяться не будем.
Обратите лучше внимание на выделенный фрагмент. Там речь идёт не о заключённой, а о свободной советской гражданке, полностью отбывшей свой срок. Однако с судимостью по политической статье все крупные города и все хорошие рабочие места для неё закрыты, вот и остаётся она трудиться при том же лагере, только вольнонаёмной. И с формальной точки зрения ничего принудительного в таком труде нет - она ведь работает по найму! За деньги. Совсем как суровые финские мужики-лесорубы.


Но это финские лесорубы суровы, могучи и бородаты. Сталинские рабы же таковы, какими их зажевал ГУЛаг. И на лесоповал они попадали не после обучения, набора опыта работы и собеседования с начальником отдела кадров, а после задушевных бесед с гражданином следователем.

Начальник лагпункта Петров, долговязый хромой ветеран гражданской войны, бывший красный партизан, пришел в полное недоумение, увидев странную рабгужсилу на 48-ом квадрате. Лошади были как лошади: заморенные лагерные клячи, скелеты на дрожащих ногах, обтянутые кожей в ссадинах, жующие пайковое государственное сено по норме. Но люди! Таких людей еще не было на лесоповале: западники, польские евреи, народ худосочный, одетый в изысканные костюмы, говорящий на иностранных языках, ничего не соображающий в том, что вокруг него делается. Женщины были жены польских офицеров, гордячки, аристократки. Еще больше поразило Петрова, когда доставили в лагерь 350 галицийских евреев из Злочева. Эти евреи были взяты наспех, их даже не успели допросить и отобрать ценные вещи, и они привезли с собой часы и золотые кольца, ходили в черных кафтанах и картузиках, и каждый выглядел как духовное лицо неизвестного иудейского вероисповедания. Некоторые привезли по несколько тысяч рублей, которые были у них отобраны и депонированы в Пяльме, в финчасти.

* * *

Для огромного большинства не только 100 % — полная норма, но и 30 % — «беженская норма» — были недостижимы, и не в силу злой воли, а по совершенно объективным основаниям. Я никогда не был в состоянии сделать 30 % на лесоповале, а на более лёгкой работе — пиления дров — делал 30 % с крайним напряжением, работая весь день без перерыва и до последней границы своих сил. Может быть, я был бы в состоянии дать 30 % нормы на разгрузке вагонов или с тачкой на земляных работах. Но для этого я должен был иначе питаться и нормальна отдыхать после работы.

Рабочий день заключенного на 2 часа больше, чем для вольных. Когда весь Сов. Союз работал 8 часов в день, лагерники работали 10. Когда же в начале мировой войны, в Сов. Союзе ввели 10-часовой рабочий день, наш лагерный составлял 12. Однако, в действительности наши мучения составляли не 12 часов, а много больше. Задержки на работе, очереди под окнами кухни по возвращении, часовые стояния в строю во время поверки и на разводе — все это требовало физического напряжения и вычиталось из нашего отдыха.

Номинально з/к имеет 3 выходных дня в месяц: раз в 10 дней. Однако, если выходной день не подтверждается приказом из Управления Лага, он не осуществляется. До последней минуты мы не знали на 48-ом квадрате, будем ли отдыхать, и в большинстве случаев действительно не отдыхали. Выходной день просто отменялся в виду невыполнения плана. Зимой 40–41 года, в самые лютые морозы на самой тяжкой лесной работе мы 60 дней подряд, т. е. 2 месяца не имели ни одного дня передышки.

Итак, непосильный труд и нищета — вот два метода, с помощью которых расчеловечивается «homo sapiens», попавший в советский лагерь. Миллионы людей принуждаются работать не по специальности. Несмотря на частые опросы, регистрации и учеты, нет никакой возможности расставить людей, попавших на эту колоссальную человеческую свалку, по местам, которые бы для них подходили. В советских лагерях, как на любой каторге в любой стране мира, не работа применяется к людям, а люди к наличной работе. Ясно, что повара, парикмахеры, сапожники и портные имеют шансы устроиться в лагобслуге, но этих мест слишком мало, чтобы хватило на всех кандидатов. Ясно, что главбух лагеря — всегда опытный бухгалтер, но не каждый опытный бухгалтер попадет в контору. Огромное, подавляющее, 90 %-ное большинство идет на черную массовую каторжную работу. Лагеря, призванные «исправлять трудом» — как будто можно кого-нибудь исправить обращением в рабство — представляют в действительности дикарскую профанацию труда и неуважение к человеческому таланту и умению. Люди, десятки лет работавшие в любимой профессии, убеждаются в лагере, что все усилия их жизни — пошли насмарку. В лагере учителя носят воду, техники пилят лес, купцы копают землю, хорошие сапожники становятся скверными косарями, а хорошие косари — скверными сапожниками. Людей слабых, чтобы выжать из них максимум, посылают работать вместе с сильными и опытными: в этих условиях физический труд становится не только физической пыткой, но и глубоким унижением. Но и сильные люди не уйдут от своей судьбы. Лагерная система расчеловечивает свободных людей, превращает их в «рабгужсилу», а рабов доводит до скотского состояния, с помощью методического нажима на темп и производительность работы.

* * *

В то время я уже начал волочить ноги и испытывать то особое ощущение слабости и тяжести во всем теле, с которого начинается физическая катастрофа. Я тяжело ненавидел лес: это было орудие убийства, место казни заключенных. Я знал на глаз, сколько чурок можно нарезать из каждого дерева, и сколько соток в осине диаметра 28 сантиметров. Лес для меня пропах потом и кровью. Я знал, что никогда больше не смогу смотреть на лес глазами дачника и поэта.


Ю. Б. Марголин
Путешествие в страну Зе-Ка

Автор этих воспоминаний - польский еврей, попавший в ГУЛаг в рамках освободительного похода Красной армии в Польшу в 1939 году.


Любопытно, что до этого своего "освобождения" он был социалистом, и Советскому Союзу отчётливо симпатизировал, как и многие европейские носители левых убеждений в те годы. Правда, более близкое знакомство с советскими реалиями несколько скорректировало его восприятие, которое он и изложил в своих мемуарах. А вот дальше началось удивительное. Свою книгу он не смог опубликовать ни в СССР (это уж само собой), ни в Израиле (где тогда проживал), ни в Западной Европе.

Автор написал книгу в Израиле, но опубликовать её там не мог, так как правившие в стране левые сионисты-социалисты стремились к «хорошим отношениям» с СССР, невзирая на то, что Сталин уже затеял юдофобскую кампанию «борьбы с космополитизмом».
И несмотря на то, что всем было ясно: в этой книге ничего не выдумано, каждое слово — правда.
В Европе тоже не удалось издать эту книгу: европейские интеллектуалы «боролись за мир и дружбу», и книгоиздатели не хотели «нежелательных эксцессов».
В конце концов книга вышла в свет в Нью-Йорке в 1952 году, но… её как бы не заметили, благо она была напечатана в оригинале, по-русски.
Потом началась оттепель, появились книги Солженицына, начались один за другим литературные скандалы, процессы и кампании, и первая книга о ГУЛАГе была прочно забыта.


Не столь прочно, как многим бы хотелось.
Однако заметим, что для самого Марголина подобный исход, возможно, был даже благополучнее. Ведь первое, что он получил бы в случае публикации книги - это чёрное клеймо клеветника и лгуна, которое на него по щелчку известно чьих пальцев послушно налепили бы кремлёвские содержанцы вроде Горького и его европейских соратников по цеху второй древнейшей.

В сущности, именно это и произошло после издания книг Мальсагова и его товарища по побегу Бессонова.
Мемуарная книга, переведённая и на другие языки, вызвала жаркие дискуссии на Западе. Симпатизировавшие СССР Л. Фейхтвангер, Р. Роллан и А. Франс заявляли, что она — клевета на государство рабочих и крестьян.

Безусловно, мировая литература многое потеряла из-за того, что Фейхтвангер, Роллан и Франс сами не проследовали маршрутом Мальсагова-Бессонова до того, как высказать свою оценку их книгам.


Разумеется, и сами советские рабовладельцы не остались в стороне.

Начальник Управления СЛОНа Ф. Эйхманс организовал серию опровержений «клеветнических домыслов» Мальсагова в газете «Новые Соловки».


Эйхманса, разумеется, тоже расстреляют в годы Большого террора. И, разумеется, не за реальные его преступления, а по обвинению в троцкизме.

Но обратите внимание на фамилии-то, а? Джугашвили, Фридлянд, Радек, Эйхманс, Фейхтвангер, Роллан, Франс - всех этих слов на русском нет!
А вот, например, академик Дмитрий Лихачёв Соловки не организовывал и не прославлял. Он там сам перековывался. И на Беломорканал успел. Правда, работал там на придурочьих должностях, а не лес валил и не тачку катал. Оттого, наверное, и пережил отечество наше свободное, дружбы народов надёжный оплот.
Мальсагов с Бессоновым, кстати, тоже долго протянули, до самого Брежнева. Потому что сбежали. Верно говорят:


Пожалуй, в те годы самым полезным для здоровья направлением путешествий было прочь из СССР.
Tags: социалистическая законность, социалистическая хозяйственность
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 18 comments